тоскливые океаны обнимают со спины, не касаясь

Ким Сынмин, сдержанный, рассудительный и очень серьезный парень, который подходит ко всему в своей жизни с максимальной ответственностью. Но в этот раз, в этот конкретный день он забыл себя, часть на рабочем столе в бумагах, часть во вчерашнем такси, часть дома на кровати, потому что сейчас кто-то несется сломя голову в распахнутом пальто, теряет по дороге конфеты. Несется по тихой пустой улице, которая еще во всех уголках спит, как и осеннее солнце в 8 утра. Все плывет из-за ветра, что заставляет слезиться глаза, все плывет синим и мокрым. Даже уютно в таком утреннем морозе бежать вниз под горку без шапки и шарфа. Он не хочет признавать факт того, что проспал и бессовестно забыл достойный подарок Йени в честь такого важного момента. А ему еще как совестно, кто бы знал, он готов рвать и метать себя за такое. У Чонина было новоселье вчера вечером, он один занес все коробки со скоростью света и так же быстро улетучился из квартиры, чтобы не сидеть в углу и убиваться от одиночества. Ким бы побыл с ним, помог с вещами, остался бы на ночь, но он был по горло в работе, что даже не помнит этого дня. Малыш Йени. И как Сынмин мог променять друга на эту адскую работу, за которую получает копейки? Он будет винить себя до луны и обратно. Новая квартира Чонина существует в доме на вечно безлюдной улице прямо над круглосуточным цветочным магазином, который тускло разливает холодный свет на темное утро в этом месте, попадая в окна напротив. Помнится, кто-то говорил, если не сам Чонин, о том, что квартиру он купил, потому что она была совсем дешевой, а не потому что большая, что очень странно. Если брать Сынмина, то ему всего лишь нужна комната, в которой он сможет проводить время после работы. Ким в спешке залетает за входящим мужчиной в подъезд, затаскивая за ручку цветочный шлейф, и резко оказывается напротив нужной двери. Она приоткрыта, из маленькой щели тянется слабое свечение, в груди расцветает мятежный страх, будто там никого нет, потому что произошел апокалипсис. Дверь скрипит, разрезая тишину. Там тепло так, что тело заливается кровью, а руки и нос начинает жечь. На против входа — комната, похожая на кухню, но большая ее часть — это панорамный балкон, оттуда капает сапфировый, даже не понятно из-за этого какое сейчас время, ночь или раннее утро. Под ногами куча коробок, что отчаянно мокнут в лунной полночи аж до конца квартиры. Сынмин удивляется тому, на сколько далеко тянется этот коридор, и тому, почему по левой стене прачечная, ведь там должна быть лестничная площадка. Становится до того беспокойно за Чонина, который провел ночь в этом ужасе, что от этого начинает тошнить. Старания Сынмина двигаться быстрее превращаются в ничто, потому что он становится еще медленнее. Перед глазами мелькают странные комнаты по правой стороне. Кажется, еще одна кухня, но почему там стулья в виде… зубов? Из окна падает холодный свет на красный стол, который совершенно не вписывается в стиль этого пустого места. Не сразу приходит осознание, что обувь не осталась на коврике, а до сих пор на ногах. Руки уж было потянулись снимать, но взгляд падает на две двери и прозрачную стену между ними. За стеклом тонет в глубоком кобальте душевая кабина и раковина, капает вода и ударяется о мрамор со звуком дорогого жемчуга в свестящей тишине. Где-то сзади пропущен торшер, он так жалок, но все равно добавляет убивающий уют в углу и дотягивается до входной двери. У Сынмина в душе перманентно лежит, свернувшись, ощущение липкого одиночества, пустоты и страха. Он кричит, кричит шепотом имя друга. Ноги будто вязнут в пустых сырых коробках, которые Ким до последнего старался не замечать. Он помогает руками, хватаясь за стену, чтобы повернуться направо. Уже громче, как в горячке, кричит имя Яна, раздирая горло. А в голове пугающие мысли затмевают все перед глазами: стены, темные картины на них, пол, вещи – это превращается в огромное смазанное пространство. Ким запинается из-за четкой картины стульев с зубами, из-за осознания того, на сколько же эта квартира бесконечна. Его взгляд резко поднимается, вгрызаясь в комнату, у который нет двери. Чонин. Содрогающееся тело сидит на краю кровати, объятое мокрым сапфировым мерцанием, что растекатся так же, как и холод по комнате из окна посреди стены. Он был так одинок в этом огромном пустынном доме, среди всех этих печальных коробок, как никто в этом мире. Становилось так тоскливо смотреть на замученного друга, Сынмин даже не решался сдвинуться с места, пораженный чужим состоянием. Но тут же он вспоминает о пакете полном конфет, забытом на коврике у входа, и начинает бежать сквозь эту терзающую вечность, заглядывает во все комнаты заполненные скорбными слезами, перед глазами только и мелькают стулья-челюсти, океан коробок, бильярдный стол в кухне напротив входной двери. Ким рывком хватает пакет, из которого валятся конфеты разной масти, и видит, как Чонин тащит бренное тело по коридору. Его руки будто весят две тонны — они тянутся чуть ли не до пола, касаясь его. — Я принес тебе сладости. — говорит тихо, чтобы голос стал одним целым с пространством. Сынмин аккуратно протягивает розовый пакет. — Спасибо, я рад. — на лице друга появляется слабая улыбка. Сынмин верит, что так и есть – он рад. И выдыхает в наслаждении от того, что смог вернуть прежнего Чонина. Но все же что-то не так. Стены до сих пор плывут в синиве, никчемные вещи беспощадно тонут, а на дне души кроется что-то тяжелое и липкое. Может Сынмин что-то сделал не так? Может Чонин его не простил? Он думает об этом, тратит несчитанное количество суток, перестает жить, потому что находится в огромном кубе из мыслей, стены которого беспощадно сжимаются. Он даже не понимает, когда уснул, ведь уже успел проснутся в это темное утро. Он работает, спит, просыпается, опять работает, едет домой в ночи, спит, ест и опять работает. Когда он в последний раз видел солнечный свет? Эта рутина, которую со временем перестаешь замечать, как и время, что вроде без конца тянется, но каждый день превращается в прошлый, не успевая закончиться. А из головы все не уходит какой-то вопрос, какое-то страшное переживание из груди. Это все не уходит, хоть давно и забылось. Забылось и что-то родное, оно украшало время, оно создавало счет, но где все это? Ноги все тянут вниз по пустой улице. Ветер пахнет февральским утром, и есть эти нотки прошедшего дождя ночью. У Сынмина дежавю: он уже шел по этой улице и в глазах так же плыло. Ким начинает ускоряться, переходя на бег. Холод забирается своими руками под свитер, обнимает со спины и бьет, бьет, бьет. Ноги запинаются друг о друга, а ветер все толкает – Сынмин валится на промерзший асфальт прямо под окном цветочного магазина. На него косится женщина с темными кругами под глазах, она замерла, нет, окаменела с букетом астр в своих тощих руках и смотрит неживыми глазами. Точно, в этом доме уже давно живет Чонин, чья улыбка крутилась перед глазами, появлялась внезапно на работе, во снах, в утре нового дня, но Сынмин не понимал кому она принадлежит. Как можно забыть? Он будет винить себя до луны и обратно. Он залетает в грустный подъезд, разнося за собой будничную сырость. В потемках видно слабое свечение из щели – дверь опять приоткрыта, в желудке оседает чувство незащищенности. В вечном коридоре плывут коробки с астрами внутри, в конце так и светит этот жалкий торшер. Разве Йена не должен был разобрать свои вещи еще в самом начале? — Сынмин теряется в вопросах, рассматривает странную кухню-балкон напротив входной двери. Там появились полки, и вместо кухонного стола стоит тот же бильярдный стол, все утопая во мраке. Он проходит дальше, не закрывая до конца входную дверь. Все движения медленные, как бы он не старался ускориться, но почему-то ничего в этой квартире неподвластно времени. Сынмин может заглянуть в комнату с левой стороны, в этот раз она без двери: внутри все черное, видны только очертания утюга на полке, и опять куча коробок. Перед глазами горит лазурным комната напротив прачечной, заставленная стульями-челюстями. Кажется, будто эту квартиру забыли, будто здесь произошла катастрофа, буквально 5 минут назад, и срочно пришлось покинуть место. Тишина оглушает, не слышно даже собственных шагов. Ким опять кричит, раздирая горло. Он помогает руками, чтобы повернуться за угол. Из комнаты ползет по полу ужасный сквозняк, все завалено подушками и одеялами, а на краю кровати голая фигура, что бесконечно купается в сапфировом свете и холодном ветре улицы. Становится страшно в этом месте, потому что Сынмин не узнает Чонина, он видит только жалкое иссохшее из-за одиночества тело. Неужели его дорогой человек стал вот этим из-за него? Ему стоило бросить работу, прийти в тот день, остаться с ним, обнять, чтобы не боялся, возможно, тогда бы ничего из этого не случилось, Чонин был бы прежним. У Сынмина крошится сердце от собственной вины, от того, что он натворил. Он смотрит на нагую фигуру, которая встает и тащит за собой тоску в сторону ванной комнаты, согнувшись так, что видно вены и кости. Ким подрывается с места, после того, как взглянул на картину с изображением мишки. Он никогда себя не простит за все, что он сделал. Он не позволит Чонину простить его. Даже если Сынмин будет нести кару аж до луны, он не простит! Даже стыдно сознаваться в том, что он забыл о дне рождения друга. Ким несется из квартиры спотыкаясь, думая о том, что в прошлый раз Йени понравился его подарок, ему понравились конфеты и на его лице играла улыбка. С мыслями только об этом Сынмин не замечает, как покупает в каком-то магазине кучу конфет, он не замечает, как бежит обратно без ног. Но это не важно, ведь он помнит того Чонина, которого он сделал счастливым в тот мрачный день, он помнит своего Чонина. И с мыслями об этом он оказывается на пороге, разувается наконец и видит в стороне чьи-то ботинки, сердце будто падает куда-то вниз. В голове делает бесконечные круги вопрос – кто? Перед глазами все плывет в синем, все коробки, все стены и комнаты, картины и потолки. Руки опять помогают повернуть направо, но на этот раз комната горит желтым, а Чонин после душа сушит волосы полотенцем и смотрит с улыбкой вверх... в чужие глаза. Не на Сынмина, который всегда был рядом, не в глаза Сынмина, который бывало жертвовал собой ради друга, не на Сынмина, который в конце концов любит его и старается беречь. Он выбрал эти глаза. Глаза этой девчонки, что дарит сумку в качестве подарка. — Чонин? — произносит Сынмин с надеждой быть услышанным. На него косятся незнакомые глаза, пронзают насквозь, дают понять, что он здесь лишний, он здесь никто. — Йени, я принес конфеты, которые тебе нравятся... И тут Сынмин замечает, как родная улыбка пропадает, когда друг встает, чтобы подойти ближе. Сынмин замечает эту тоску в глазах, разочарование и одиночество, прикрытые черными волосами. Сынмин замечает, как девчонка смотрит в его сторону с гордым видом. Понятно, что она нужнее, ценнее, она знает, чего желает Чонин, безусловно, она дарит ему радость, но она не знает его самого. Она не знает какой он внутри и от этого больно. — Спасибо, — прерывая себя глубоким вздохом шепчет под нос Чонин. — Я рад. И все. Сынмин больше ничего не видит, он ничего больше не слышит. Друг уходит в глубь комнаты поставить этот жалкий пакет и разворачивается, смотря в чужие глаза с легкой улыбкой. Теперь от Кима остались жалкие конфеты, место которых на темной пыльной полке этой бесконечно одинокой квартиры. Сынмин не достоин всего этого, он не достоин даже той пыльной полки, не достоин присутствия в этом месте. Потому будет винить себя до луны и обратно за то, что оставил Нини одного утопать в этом ужасе.