Разбитый бабушкин сервиз

Бабушкиному сервизу, кажется, лет семьдесят, а может и все девяносто. Из тонкого белого фарфора: блюдечки и чашечки с позолоченными, а может и золотыми каемками – Ваня, честно говоря, понятия не имеет, да и не интересует его старая посуда. Он отдан парню на хранение, пока тот на съёмной живёт – всё, кроме чайника и сахарницы. Какая разница, какой марки сервиз, сколько ему лет и из чего он сделан? Бессмертных проблемы посерьёзнее интересуют, которые его лично затрагивают, в то время как посуда просто стояла за стеклом в стеллаже и пылилась на полке с того самого времени, как её туда аккуратно поставили – а теперь всё так же пылится у Вани. Мать даже не использовала ни разу – всегда тряслась, лишь бы кусочек фарфоровый не откололся, а тем более не дай бог чашечка не разбилась. Но в середине сентября вся мамина многолетняя забота летит коту под хвост, или, как бы более ёмко и жёстко выразился Ваня – по пизде. Полнейшей.

***

Серёжа приезжает вечером, трезвый, как стёклышко, хотя Бессмертных и не думал, что тот второй день подряд решит пробухивать. И плевать, что Ваня разнервничался, плевать, что сто сообщений в телеграме написал – у бедного несчастного Пешкова сел телефон, а выдавать своё волнение и злость Ваня никому, кто мог бы связаться с его парнем, не собирается. Ни Луне с её грёбанным креслом за семьдесят тысяч, ни Амине, которая позже может обидеться и в отместку разболтать, ни уж тем более Максиму, который и так над их отношениями постоянно подшучивает. Серёжа приезжает без объяснений и в полном непонимании того, почему старший встречает его злым взглядом оливковых глаз, сразу вызывающим острое чувство вины, вместо теплых объятий, как обычно. – Привет... – Пешков неловко разувается и стягивает кожаную куртку. Бессмертных молчит, скрещивая руки на груди, – ты даже не поздороваешься со мной? У тебя тильт что ли? Прости, не мог написать, мобильник вырубился... – Отличное оправдание, это полностью перекрывает то, как я себя изводил целый день, пока ты развлекался. – Ванюш, ты только из-за этого? Я отсыпался у Тани после дня рождения, – Серёжа делает большой шаг вперёд, чтобы обнять своего парня, но тот поворачивается спиной и уходит на кухню. Розововолосый следует за ним, побито замечая скованность движений Вани и его напряжение. – Ты обижен? – Пешков искренне не понимает, в чём заключается его проёб в этот раз, а Бессмертных ничего не говорит, видимо, надеясь на то, что Серёжа что-то вспомнит и осознает причину недоброжелательного поведения русого. Ближе подходит, хочет прикоснуться, но ему не дают – это бьёт под дых ещё больнее, чем колкий взгляд, – ты мне собираешься объяснить, что происходит? – Да. Сколько. Уже. Блять. Сука. Можно! – отрывисто говорит Ваня, к последнему слову переходя почти на крик. – Ванечка, не надо орать, пожалуйста, у тебя и так голова постоянно болит, – Серёжа с немой мольбой тянется рукой к плечу Бессмертных, но тот резко отшатывается. – Не трогай меня, – шипит, как пуганный уличный кот, и скалится агрессивно, – мне похуй, я выпью три лишние таблетки, тогда болеть не будет, – делает несколько шагов назад, к застекленному стеллажу с посудой, и утыкается в него острыми лопатками. – Блять, да что опять такое? Что я опять не то сделал? – Набухался, – выплевывает русый, сверля взглядом своего парня. Выплевывает зло, ведь Серёжа обещал, что не будет пить. Ладно, Бессмертных уже давно знает цену его обещаниям, но... Если бы он выпил немного – это одно дело, но он в лютую говнину накидался, попадая в чьи-то сторис, которые сразу повсюду разлетелись. И снова разочарование подписчиков, снова посты о том, какой жожохф мерзкий алкаш, снова "ну чего вы ожидали, это же Серёжа" сплошь и рядом. Неприятно. Противно. Омерзительно. Ваня глотает всю горечь, которую пишут в интернете, до последней капли, смакуя отвратительный гонор, и хотелось бы выплюнуть на холодный белый ламинат их квартиры, да только все уже в желудке переваривается, пусть и наружу тошнотой просится. Одно лишь "набухался" – и розововолосый сразу понимает, что к чему. Пазл сложился. – Прости, там день рождения был, я не сдержался... – Я видел, что ты колу пил. Думал, что все хорошо и ты не налакаешься алкоголя, что сможешь держать себя под контролем. Как обещал, – Бессмертных губы поджимает, а Серёжа делает неуверенный шаг вперёд, на что Ваня сильнее вдавливается спиной в стекло – дальше пятиться некуда, – я уже сказал, чтобы ты меня не трогал. Не подходи, – голос ледяной, и розововолосому становится по-настоящему страшно – обычно у Вани такой тон именно перед громким и убивающим любые другие эмоции атомным взрывом его нервной системы. – День рождения Аллуси же, мне просто неловко стало, а все были такие весёлые... Такие радостные, довольные?.. Я не хотел там тухнуть с грустной миной, пока вокруг праздник. – Ты мог съебать, если было так некомфортно. Просто уйти, а не сидеть и бухать, а после вести себя, как ебучее животное. На тебя же влияет общественное мнение, но нет, ты не подумал о последствиях. Ты никогда не думаешь о последствиях. И уж точно не думаешь о том, как я себя буду чувствовать. Действительно, какая разница, ты-то ничего не запомнишь, а значит, этого и не было. У тебя же блэкаут – похуй, блять, абсолютно. – Ванюш, не говори так, – Пешков все ещё пытается дотронуться до своего парня, но Бессмертных скидывает его руку с груди, закипая. – Ты мог бы со мной где-нибудь посидеть, а к Алле на пять минут заскочить, поздравить просто, но ты решил на публике появиться, в стримерскую тусовку пойти, причём в ту, с которой ты... Ой, ты же, вроде, ни с кем из них больше не общаешься. Ой, точнее, уже снова общаешься, – саркастично продолжает Ваня, пока у него желваки на скулах играют. Серёжа впитывает каждое колючее слово, потому что ему действительно нечего сказать в своё оправдание. Все попытки рассыпаются о Ванины обнажённые эмоции – и это можно понять. – Вань, ты ещё не привык? Не строй ложных ожиданий, мы слишком давно знакомы, чтобы ты не понимал – я не смогу их оправдать, – всё, что может ответить Пешков. Лишь очередное самоуничижение, к которому так привык, – я же жожо, клоун. Я же ебаное разочарование. Бессмертных кажется, что ему только что всадили пулю в висок. Ваня импульсивно оборачивается, распахивает дверцы и хватает с полки хрупкую чашку. Серёжа пару мгновений смотрит с непониманием, но даже этого короткого промежутка времени оказывается недостаточно, чтобы успеть схватить Бессмертных за тонкое запястье. Чтобы предотвратить жалкую, бездарную смерть старого сервиза, который так берегла Ванина мать. Чашка летит на пол, разбиваясь на маленькие осколки, что по полу разлетаются, царапая ламинат. Пешков не отскакивает, в ступоре застывая на месте. В полнейшем шоке, не в состоянии что-либо сказать, как-то остановить Ваню. Русый видит, как парня парализовало, и берет вторую чашку, так же резко бросая её вниз. Далее на пол одно за другим летят блюдца, раскалываясь так же звонко, как Серёжино сердце, но всё ещё не так же безвозвратно, как Ванина любовь. И похуй как-то, что мама потом спросит про ебаный сервиз. Пешкову кажется, что он надоел уже своей идиотской безответственностью. Что именно сейчас парень его и бросит, накричав, – но если тебе надоедает тот, кого ты любишь, и ты к серьёзным отношениям не готов, то ты любить-то не умеешь. А Бессмертных умеет, ещё как умеет, ведь страшно за Серёжу, как за самого себя. Больно, волнение истерикой внутренности обжигает, и русый с силой бросает вниз всё, что только под горячую руку попадается, беззвучно рыдая. Тоска вперемешку с обидой мокрыми дорожками на лице отпечатываются, и даже белёсые ресницы поблескивают от несдерживаемых слёз. Разбитый фарфор не может подавленно плакать, а разбитый Ваня – вполне. Серёжа выходит из деперсонализации и стремительно подается вперёд – впивается в Ванины солёные губы, за запястья его крепко хватая и пригвождая к стене возле стеллажа. Бессмертных не сопротивляется, а с отчаянной надеждой и ласковой горечью отвечает, пока по худым щекам катятся слёзы. К сожалению, единственная возможность хоть как-то привести Ваню в чувство – это тактильный контакт, это крепкие, но нежные объятия, это частое горячее дыхание в чужие раскрасневшиеся губы. Русый хнычет и, когда его руки освобождают, зарывается в жесткие розовые волосы, оттягивая отросшие каштановые корни, как будто хватается за спасательный круг, который одиноко подкидывают буйные волны посреди штормящего моря. Серёже больше нечего предложить в знак раскаяния – только кислый поцелуй и немые обещания; только робкое поглаживание выпирающего позвоночника пальцами сквозь оверсайзную футболку. Бессмертных сейчас принимает и это, одновременно ломаясь и собираясь заново от теплых родных касаний. Пешков не лезет под одежду, он проебался, и секс со вкусом обиды – точно не то, что нужно их отношениям. Им нужно доверие, искренность и, возможно, психолог. Розововолосый делает случайный шаг влево и на маленький осколок ногой натыкается, шикая и отшатываясь. Ваня испуганно притягивает его обратно, сглатывая отчаяние и пытаясь отдышаться. – Блять, ты поранился? – выдыхает отрывисто и запястьем вытирает мокрые глаза. – Видимо. Но похуй, это заслуженно, – Пешков ставит ногу на носочек, пока капельки крови капают на и без того разъебанный и уже не белый ламинат, который, кажется, не спасти, и за порчу которого придётся заплатить несколько лишних тысяч. – Ты не заслуживаешь страданий. Твои электронки – страдание, как и алкоголь. Я поэтому-то и не хочу, чтобы ты себя разрушал этой поеботой. Сильно болит? – Переживу, – коротко отвечает Серёжа, морщась, но Бессмертных всё равно аккуратно тянет его в сторону ванной комнаты мимо следов истерики. Над раковиной в аптечке пластыри, бинт и перекись водорода, а больше он ничем пользоваться не умеет. Точно не маме же звонить, выкладывая, что во время нервного срыва расхуярил дорогой её сердцу сервиз – а в интернете слишком долго искать, да ещё и формулировать запрос придется, чтобы после набрать его подрагивающими пальцами. Серёжа лепечет, что "ему щиплет", когда пероксид водорода вступает в реакцию с кислородом и образует на ранке кроваво-белую пену. Ваня поспешно дует, как в детстве, хотя давно уже выяснил, что это не помогает от боли; зато успокаивает розововолосого, который печально наблюдает за тем, как Бессмертных за ним ухаживает, и хочет под землю провалиться. С ним так нельзя. Так не должно быть. Ваня не должен биться в истерике, а потом заботиться о какой-то пустяковой царапине. Но Ваня всё ещё любит. Кареглазый с забинтованной ногой на мягкий коврик ванной оседает, и Бессмертных за ним опускается, длинные ноги под себя подгибая. К себе парня притягивает, рассеянно пробегаясь глазами по блестящей раковине. – Я не хочу больше ждать от тебя выполнения твоих бесполезных и бессмысленных обещаний, Серёж, – грустно выдаёт Ваня, пропуская сквозь пальцы подвыцветшую шевелюру. – Ты хочешь расстаться со мной? Блять, так и скажи. Пожалуйста, скажи сразу, прямо, как есть, – пусто отвечает Серёжа, к широкой груди парня щекой ближе прильнув. – Ты совсем дурак? Я не хочу тебя бросать. Я просто хочу, чтобы ты начал думать перед тем, как что-то делать. Я тебя люблю, но долго в подвешенном состоянии я не протяну. Может, год, может, два – но если ты не сможешь держать пристрастие к алкоголю под контролем, то мы обречены. Не потому, что я перестану тебя любить, а потому, что просто не могу так, понимаешь? Не могу смотреть, как ты себя разрушаешь, и быть не в состоянии хоть что-то с этим сделать, как-то помочь. – Я люблю тебя, – выдыхает Пешков и обвивает руками Ванину талию, – я всё для тебя сделаю, веришь? А Бессмертных слушает хриплый глухой голос и понимает, что он, конечно же, поверит. Что он будет давать Серёже шанс за шансом, пока не сдуется окончательно; будет до последнего верить, что всё наладится. По крайней мере, ему очень хочется, ведь эфемерная надежда заживляет шрам на Ванином сердце даже быстрее и успешнее, чем имофераза – шрам на Серёжиной ноге от разбитого бабушкиного сервиза.