Цветы погребённого королевства

Рагвиндр кашляет, прикрывая запястьем рот. Вроде бы обычный кашель, иногда используемый для ненавязчивого, но точного привлечения внимания или придания солидности собственной персоне, вот только это не тот случай, ведь через несколько секунд после него Дилюка накрывает приступ. Цветы слетают с уст бурным потоком, переполняя уже еле сдерживающую их ладонь, и падают на стол. Пятилистные бледно-васильковые, с одним ярко выраженным бледно-голубым лепестком цветы. Можно уловить какой-то тонкий, чуть слышный мягкий, приятно покалывающий нос аромат, что слетает с золотистых тычинок извергаемых растений. Что-то между несозревшим одуванчиком и мятой, только более пастельное, с вкраплениями чего-то неизвестно завораживающего. Вот только разобраться и насладиться запахом почти невозможно. Последний за этот приступ цветок застревает в горле и, через усилие красноволосого, наконец расправляет свои слегка заострённые лепестки на ладони Дилюка. Цветы в груди нежно шелестят новой порослью, щекоча ребра, но как только они покидают тело своего хозяина, через несколько секунд начинают твердеть и застывают, точно вырезанные из самоцветов, и больше не издают манящий аромат, что так хочется распробовать, получше принюхаться. Дилюк морщится и сметает цветы в очередную коробку. На языке ощущается металлический вкус. Последний цветок оцарапал нёбо.

***

— Мастер Дилюк, вы как всегда прекрасны, были бы еще прекраснее, если бы улыбнулись.— у хозяина таверны дёргается бровь, — Мне как обычно. Мурлычет приземляющийся за барную стойку капитан кавалерии, перед которым сразу появляется стакан, полный виноградного сока. — Мастер Дилюк, я настолько вам не нравлюсь? — наигранно всхлипывает Альберих, прикладываясь щекой к барной стойке и проводя пальцем по стакану с нелюбимым напитком. Рагвиндр еще больше хмурит брови и открывает рот, чтобы привычно одарить Кэйю положительным ответом на этот его достаточно частый иронический вопрос, вот только лёгкие резко начинают гореть и воздуха критически не хватает, цветы мстительно рвутся наружу. Подходило время закрытия поэтому хозяин мог вполне себе позволить выпроводить гостей чуть раньше, да и вообще его таверна – его правила, может себе позволить, особенно когда ханахаки обострилось именно сейчас. Таверна пуста. Дилюк, что держался эти долгие десять минут лишь на одном дыхании, что выламывало кости изнутри, жгло легкие заоблачным перчиком и, крепко сжав кулаках, заходится кашлем, держась за стойку. Сейчас цветы особенно крупные, с кровянистой росой. Рагвиндр давится этими букетами, которыми теперь усыпан пол в рабочей зоне. Цветы мягко кружатся и опускаются на пол поверх сородичей приминая лепестки, что так же равномерно застывают, как скатываются по ним алые капли и крупные капли слез и пота. С каждым разом все тяжелее. Дилюк теперь уж и не вспомнит точно, когда он узнал о своем диагнозе. Наверное, это произошло когда он в первый раз встретился с Кэйей после возвращения и сразу же оттолкнул, отрезал грубой фразой, так и продолжив, хоть и планировал иначе. Именно тогда и появились первые неизвестные ему цветы в его легких, но он же, как настоящий упрямец, продолжал игнорировать их природу и первопричину. Хотя знал все с самого начала, знал и... Лгал самому себе, но так и не поверил. Так и прошло несколько лет. « Откуда у тебя эти цветы?! » - именно с этой фразы начал диалог взволнованный путешественник, чуть ли не тряся растерянного хозяина винокурни, что просто закашлялся на улице и нес цветы в хранилище, не бросать же их на улице. Ответить было нечего, но ответ нашёлся сам, благодаря наводящим вопросам златовласого парнишки: Ты нашел их у хилличурлов?! Где находится это гнездо?! Ты не видел там девушку похожую на меня? Не оставалось ничего иного как ответить "да", "не помню точно" и "не видел" , хоть это и было наглой ложью и вообще получалось так что он и был тем самым гнездом хилличурлов с цветами, но это было не суть то важно, важно то, что путешественник знал об этих цветах. «Цветок интейват – национальное достояние Каэнри’ах.» Уголок губ нервно тянется вверх. Больше никаких сомнений нет. Он знал это с самого начала. Рагвиндр не знает смеяться ему или плакать, ну, зато обманывать себя больше не получится. Вот только резко перестать юлить и колко отвечать объекту своей безответной любви так же не получится, от чего становится лишь хуже. Дилюк ненавидит это. Нет, не Кэйю, не цветы, а себя. Он ненавидит себя за этот весь цирк за который сам же и расплачивается. Он сам во всем этом виноват. В пустом помещение раздаётся хриплый тихий смешок. Нужно убраться. Ранвиндер покидает помещение чтобы принести метлу и сполоснуть горло от крови. Тишина. Осторожный скрип двери где-то наверху. Статная фигура спускается по лестнице со второго этажа таверны и останавливается в нерешительности у барной стойки. Дилюк опять не дышит, застыв в дверях кладовой с мешком и метлой в руках, смотря на Кэйю взявшего в руки один из цветков. Нет, Дилюк не удивлен появлению Альбериха даже после закрытия и запертых парадных дверей, внутри он прекрасно осознавал, что тот точно заметил его состояние и отчасти желал, чтобы Кэйя пришел. Он застыл из-за другого. Дилюк хотел увидеть реакцию брата на цветы, цветы его родины для которой он шпионил. Но Альберих стоял к нему тем самым боком где была повязка и ниспадала челка. Шпионил. Слишком громко сказано. Лишь во время побега после того случая Дилюк понял как оплашал. Ведь как маленький испуганный мальчик, которому постоянно снились кошмары, из-за которых он прибегал к нему весь заплаканный, и из поручений были только собирания цветков-сахарков, да поиски котов быть шпионом. Да пусть даже и был, то зачем Кэйя тогда раскрыл свою личность?! Мог бы подставить свое плечо и обмануть в самый пик доверия Рагвиндра. Идиот, чем он, Дилюк, думал тогда? Наверное ничем. Просто сорвался на первого склонившего перед ним голову. Голова болит от мыслей о том дне. Дилюк все так же стоял, ожидая реакции гостя, вот только реакция показалась не у предмета обожания. Рагвиндер боится моргнуть наблюдая за цветком в чужих, но для цветка, видимо, родных пальцев. «По словам Дайна, если сорвать его и унести на чужие территории, он перестает расти и становится твердым, но смягчится, когда вернется в родной дом. После возвращения он рассыпается в пыль.»—в голове звучат слова Паймон об интейвате. Цветок в дрожащих ладонях медленно, но верно начинает оживать, с кончиков лепестков что даже слегка шуршат и будто ласкаются к смуглой руке, а затем с этих же кончиков начинают осыпался мелкой пылью, что уносит прочь с рук пробежавший сквозняк. Именно это и заставляет Альбериха повернуться, скорбно посмотрев в след улетающей пыли, и кашлянуть, выплюнув одинокий окровавленный цветок. На полу, в окружении интейватов, одиноко лежала светяшка.