Burn together

      Деймон Таргариен.       Много символов и еще больше смысла. Потомок великих, брат короля, муж, дядя.       Ее личная кара небес. Рейнира всегда относилась к традициям Таргариенов слегка высокомерно, упрямо. Общество не отличалось великими нравами: процветало насилие, убийства, пышила распущенность. Но он был их мрачным, теневым покровителем.       О брате короля всегда ходили ужасные слухи. Деймон был завсегдатаем Шелковой улицы. Он насаживал противников на валирийскую сталь и с наслаждением смотрел на лица, искаженные гримасами боли и отчаяния. Вопли пощады раздавались над залитыми кровью побоищами, и для кого-то они были ужасающей какофонией, а Деймон улыбался окровавленными губами, вонзая клинок все глубже в обмякавшие склизкие зловонные тела. Кровь на его губах тоже была чужой.       Деймон Таргариен мог бы топить города в море людских органов и пепле, в криках и стонах. Он мог бы спалить все дотла, нависая над деревнями тенью смерти, удивительно похожей на очертания Караксеса. Он мог бы все, если бы ему разрешили.       Он мог бы все, если бы ему разрешили глаза Рейниры.       И даже если бы дядя уничтожил Вестерос до основания, Рейнира бы все равно наивно встала на его сторону. Ведь она видела его другим.       Она видела в его волосах что-то другое. Почти выбеленное до основание полотно отливало на солнце точно самое чистое золото и серебро, которыми были усыпаны сокровищницы Красного замка. И для Рейниры это было чем-то пугающим и жутким. Ведь ее волосы тоже казались драгоценными.       Такие были только у Таргариенов. Признак чистой, величественной, самой лучшей крови. Это было признаком роскоши, власти. Это было признаком достатка, порока.       Рейнира видела в глазах Деймона что-то другое. Он смотрел на Караксеса с неподдельной защитой и гордостью. Он смотрел на нее с неподдельной защитой и какой-то хитрой, ехидной несмелостью. Будто напускной, фальшивой.       Будто Рейнира знала, что под ней скрывается огонь, способный выжечь все на своем пути. Огонь, способный поглотить ее саму и не оставить даже жалкого упоминания. Рейнира была готова к этому.       Потому что она сама была огнем. И когда две искры объединяются, происходит взрыв.       Рейнира видела в руках Деймона что-то другое. Оно нежно могло убирать локоны с лица, заправлять их обратно в прическу, уничтоженную холодным ветром. Оно могло крепко хватать за пальцы. Настолько крепко, что маленькое тельце Рейниры вжималось в чужое.       Мужское, плотное. Стальное. Иногда залитое кровью, запачканное сплетнями и всеми пороками, присущими Таргариенам.       На Деймоне красиво смотрелись доспехи. Он выглядел угрожающе, когда озирался по сторонам, держа ладонь на рукояти меча. И вместе с этим он выглядел так, будто мог защитить Рейниру от любой опасности. Он выглядел так, будто в любой момент был готов отдать жизнь за нее.       Рейнира ругала себя за эти мысли. Ведь дядя никогда так не поступит. И зачем ему это делать? Ведь если ее не станет, для него откроется дорога к трону. Деймон мечтал об этом так, как не мечтал о женском теле.       Пожалуй.       Но еще сильнее власти он желал определенное тело. Тело своей племянницы. Тело Рейниры.       Она ему нужна. Нужна, как полеты на драконах, как лязг металла и раздражавшее скрежетание Визериса. Она нужна ему, как соленый воздух прибоя и мховые отвесные скалы. Она нужна ему, как солнце, светящее над клубившимися облаками.       Нужна ее кожа, которая была роскошнее, чем та самая валирийская сталь. Нужны ее волосы, которые пахли лучше, чем меч, запятнанный чужой кровью. Нужны ее глаза, осуждавшие еще более болезненно, чем весь Вестерос вместе взятый. Нужны ее пальцы с аккуратными ногтями, царапавшие кожу больнее колючих острых веток, хотя на фоне руки самого Деймона они выглядели смехотворно крошечными. Нужна ее шея, возбуждавшая лучше любой умелой шлюхи.       Он не мог жить без ее идиотской наивной гордости, так ужасно напоминавшей его собственную. Не мог жить без тошнотворной упертости, смертельно опасной наивности и поражающей легкости, удивительно сочетавшейся с сообразительностью и воинственностью.       Деймону был необходим ее голос, заставлявший все нутро сжиматься в отчаянии и позорном для война бессилии. Деймону были необходимы ее зубодробительные стоны и чертово- сумасшедшее «опорочить дочь короля — страшное преступление» с издевательским «дядя».       Он хотел опорочить. Планировал. Хотел уничтожить, сломать и растоптать. Он хотел сделать из нее податливый шелк. Он хотел поглотить ее и оттрахать так, чтобы ее нутро предательски сжималось от страха при мысли о другом мужчине.       Он хотел сделать ее своей.       Рейнира была готова сдаться.       Она никогда не одобряла обычаев Таргариенов, но не хотела себя одергивать, когда смотрела в глаза дяди непозволительно долго. Она всегда считала, что будет счастлива и обзаведется семьей тогда, когда захочет, ведь отец так пообещал, но связалась с женатым мужчиной. И невольно довольно слушала его оскорбления в адрес супруги. Так ей и надо.       Чем дальше он от нее, тем ближе он к Рейнире.       Эта привязанность сделала ее корыстной, падшей женщиной. И это поведение достойно наследницы трона? Это поведение самой грязной шлюхи.       И Рейнире это нравилось. Ей это нравилось, черт возьми. Пусть Сиракс ее покарает, это будет заслуженно.       Потому что Рейнира с каждым днем теряла силы. Она устала сопротивляться похабным мыслям, занимавшим голову во время совета, дел двора. Ей стоило думать о погибшей матери, а не о члене дяди.       Стоило, конечно.       Но Деймон был насмешливо красивым. Насмешливо, потому что небеса явно решили поиздеваться над бедной девушкой. Так нельзя. Не такими губами, не такими глазами, не таким осоловелым взглядом.       Тело Деймона было совершенно: светлая кожа покрыта шершавыми рубцами от ран, литые мышцы перекатывались под по-королевски грубым покровом. Его объятия были крепкими, дыхание пьяным.       Деймон пах вином и сталью, простыни на ложе были рваными, окровавленными. Он был сумасшедшим: вколачивался в доступное тело так, что Рейнира боялась забыть собственное имя. Она задыхалась, нутром чувствуя каждую венку на толстом члене, распиравшем тело. Она краснела, слыша низкие гортанные стоны, шепотом оседавшие на ее аккуратном ухе. Деймон кусал ее губы до сухих ран, заставлял ее стыдиться собственной влаги, что стекала по нежным бедрам, исполосованным следами мужских пальцев.       Рейнира с упоением смотрела на него, когда он садился у изголовья ложа, оперевшись на мягкие подушки. Он напоминал бога. Бога войны, бога похоти, бога блуда. Его волосы, сырые от пота, струились по блестящим от соленых капель плечам, изувеченным следами от зубов племянницы. Его затуманенные глаза смотрели на белоснежную макушку Рейниры, которая всегда исключительно покорно склонялась над бедрами. Ее губы, аккуратно захватывавшие член, выцарапывали из мощного горла воинственные хрипы. Поэтому Рейнира упивалась своей властью над ним.       И признательно занимала его место. Хотела лечь в такую же позу, смотреть так же надменно, но ей не давали шанса. Деймон подтягивал ее хрупкое тельце к себе и едва ли не складывал пополам, вгрызаясь в нежную кожу бедер и влизываясь в сочащееся лоно.       Бесстыдно.       Рейнира была готова пасть Деймону в ноги тогда, когда он буквально сажал ее на свои плечи, лаская так отчаянно, что пальцы на ногах подгибались от удовольствия, в том числе и от ощущения его волос, путавшихся в ладонях. Она оттягивала жесткие локоны и кожей слышала рык, тонувший на его языке, ублажавшем ее тело. Рейнире стоило немало сил удерживать себя в сознании: пальцы мужчины, впивавшиеся в ягодицы служили якорем, зацепившимся за реальность.       Черт возьми, как же Деймон обожал ее стоны. Он был готов променять их на любой звук, напоминавший о сражениях. Он был готов отдать все за ее мелодичный вздох или умоляющий вскрик. Он был готов наполнить ее семенем только от постыдного «пожалуйста, дядя», выстраданного на валирийском. На их личном языке.       Тайном, скрытном. Как и все, что случалось за закрытыми дверьми или в пустых коридорах. Все, что происходило едва ли не в метрах от Визериса, который по-отечески ревниво следил за событиями. Но он уже все упустил, ведь Деймон теперь имел карт-бланш на то, чтобы едва ли не взглядом дерзко говорить королю о том, что он трахает наследницу Железного трона.       И ведь самое главное то, что ему даже не нужно было портить Рейниру: она была испорчена сама по себе. Куколка из рода Таргариенов с чистой кровью и похотливой душонкой, желавшей высосать последние силы из собственного дяди. Высосать. Вытрахать. Выцеловать.       Лишить и присвоить себе.       Деймона это забавляло. Забавляло все, кроме чертовой тревоги, наполнявшей мысли при любом проявлении заботы. Это все лишнее. А желание услышать мольбы Рейниры, то есть, увезти и сделать своей женой, пропадет, когда она станет дряхлой никчемной старухой.       Исчезнет. Испарится. Если она когда-нибудь и вправду станет дряхлой и никчемной.       «Если», потому что Деймон, к своему великому стыду и ужасу, не был ни капли в этом уверен.