Сон зимней ночью

***

На моих костях пусть будет твоё королевство. Тонкие запястья, бледные и слабые, почти девичьи, завораживали в объятьях белой ночи. Мир расцвёл, несмотря на танцующие снежинки играющие перед глазами. Московскому вдруг становится тяжело дышать, он даже не следит за тем, куда указывает аккуратный пальчик. Буквально недавно эта рука трижды могла поместится в руке Михаила, а сейчас она стала больше. Кажется, что вчера эта рука была в два раза у́же его, а сейчас только на один. Будто мрамор блестят ровные ногти, соблазняя сцеловывать с них воду растаявшей снежинки. — Вы, надеюсь, удосужились слушать меня? — Александр ведь знает, что нет. Спрашивает недовольно и даже надувшись. А снег приземляется на стёкла его очков и тает, собираясь вместе и стекая вниз на высокий нос. С Невы звучит Чайковский торжественно и вдумчиво. А глаза Романова как два кристаллика льда блестят и переливаются будто отдельно живут от тела. Сердце снова заходится в пляске, будто забыв себя и своего хозяина. — Слушаю родной… — Тогда, — Романов смутился, но виду не подал, — о чём, по вашему, мы говорили? — О том, как нам хорошо вдвоём. — Ответил Михаил и поцеловал возмущённого возлюбленного. У Невы прекрасные белые ночи. У Питера восхитительные запястья. Между Московским и Романовым обиды и недопонимания. Между ними любовь перетерпевшая предательство, разлуку и смерть.

***

Пусть твои мечты будут моим долгом. — Мы совершаем глупость? — Ростов озирается по сторонам. — Её самую! — Отвечает Одесса. Из-за непредвиденного снегопада видно их следы. Донской в форме пограничника чувствует удушье, но он старается его игнорировать. Не он один нарушал закон, но и Евгений, который выглядел не менее дёрганным. Они смотрят по сторонам, даже позабыв о том, что так продумывали план встречи. После нескольких минут переглядок им вдруг становится смешно, от того, что они похожи на двух напортачивших детей. Смотрят друг на друга и начинают смеяться, сжимая своего дорого человека в объятиях. Эта встреча необходима им как сон, как еда. Алексей сил не жалеет, обвивая руки на исхудавшей талии и кружится-кружится, пока не падает на хрустящий белый покров. У Донского сердце стучит в горле, Одесса лежит на его груди и вслушивается. Мурлычет песенку, как послушный котёнок. Их накрывает неспешным снегом с пасмурного рассветного неба. Так радостно, что восторг распирает изнутри, приятно даже от того, что лицо щекочет холод безобидных снежинок. Дунайский сглатывает слюну и приподнимается на локтях, вглядываясь в лицо Ростова, в его губы. Так много хотелось сказать, сделать, но так мало времени было дано. Катастрофически мало для двух голодных сердец. Не думая Алексей клюнул смуглый подбородок. — Спасибо, что пришёл. — Аскалься чаще и я приду даже на самый край света… — Ответ был такой приторный, что Одесса скривился в притворном отвращении не переставая улыбаться.

***

Пустота в тебе, пусть, заполнится мной. Они стоят на пустыре, смотрят, любуются, отгоняя прочь сложность жизни. Им ненавистна страна которая губит их, втаптывая в грязь всё светлое. На заверенных губах Руслана гуляет улыбка, Дугар ею любуется, выдыхая клубы пара. Им кажется, что в этом заснеженном городе они смертные, которые жили только друг для друга. Ожидая встречи, знака от всевышнего и получив его они побежали. Разыскивая по улочкам, забегаловкам, укромным местам зимнего Красноярска. Они представили, что исчезнут если не встретятся. — Ты псих, знал об этом? — Шепчет Енисейский, а у самого лицо с ушами горят, как когда-то давно. — А чья же это вина? — Не смотри на меня так… — Руслан прячет глаза. — Ягад? — У Иркутска в глазах теплота, он так смотрел на свою сестру, на брата. Как будто видел самое неразумное существо на свете и умиляется этим. Между ними вместо слов повисают неловкие чувства, не позволяющие показать себя. На кончиках красных пальцев Красноярска снежинки тают долго-долго. Только когда их переплетает со своими Дугар, целует, температура поднимается. Становится невыносимо хорошо. Стоило бы съязвить, думает Руслан. В его глазах проскальзывает лишь немного слабости. Казалось бы, они давно не возводят чистые чувства в абсолют, но жадность греха к непорочному пугает обжорливостью. Хочется стать таким же чистым, как и первый снег, не ощущая обволакивающей грязи. Но, даже им необходимо иногда забыться, развеяться, пока не начнётся по-новой.

***

Пусть мои чувства всегда остаются второстепенными. Екатеринбург замечает, что на улице идёт снег, первый в этом году. На часах высвечивается пятый час утра, Юра в его руках сопит, а у Уралова сна ни в одном глазу. Иногда сложно представить, что это правда, что просыпаясь по утрам он чувствует в руках тяжесть и тепло чужого тела. Новый день начался хорошо. Сквозь окно видно крупные хлопья падающие в открытое окно балкона, которое Татищев не закрыл после того, как покурил. Солнце ещё не вышло, но осветило собой верхушки зданий рыжей шапочкой. Константин невольно сравнил его с тяжёлым на подъём Челябинском. — Мороз и солнце; день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный — Пора, красавица, проснись: Открой сомкнуты негой взоры Навстречу северной Авроры, Звездою севера явись! — Тихо-тихо, чтобы не разбудить продекламировал Уралов. Меж тем, Татищев завертелся, хриплым голосом возмущаясь: — Ты охренел, Кать, будить меня Пушкиным? — Не обращай внимания, спи дальше… Через балконную дверь слышно как шумит ветер. В полумраке комнаты это звучит ласково, будто сама природа решила разбудить незадачливых горожан. Заворожённый Екатеринбург краснеет и ласково касается губами бледного лба Татищева. — Блять, ну яным … Сонный Юрий осекается, Уралов смотрел неприлично восхищённо. Так, как тот смотрит днём только на произведения искусства. Всё возмущение застревает в горле и мужчине, чтобы спрятать смущение приходится изобразить ленивца на дереве. Мерный стук Костиного сердца убаюкал его снова.

***

Страхи терзающие тебя, пусть станут моими. Не то, чтобы Григорий не любил зиму. Но, порой ему снова кажется, что зимние ночи битв уничтожают его здравомыслие. Воспоминания сжигают его изнутри, как бы напоминая, о его грехах, жестокости. Он тогда говорит себе, что всё оправданно, всё имело смысл. Снег он не любил, вспоминались пресловутые «подснежники». Тошнило от этого обманчиво-белого осадка, чтобы желать растопить его весь. Когда становилось совсем невыносимо Волжский зашторивал окна прикрывал уши руками и ждал, пока успокоится сердце. В моменты когда слабость брала над ним верх рядом мог быть лишь Вильгельм. Только он мог несмотря на страх сидеть с ним и говорит о чём-нибудь возвышенном. Натянуто улыбался, теребил пальцы закусывая красные губы, но сидел рядом. Как мог Волгоград обидеть этого человека? — Езжай домой, я позвоню когда мне легче станет… — Bärchen, не говори глупостей. Я останусь. — Я не знаю когда выйду за рамки, — Отсутствие границ по-настоящему пугало Григория. — Лучше перестраховаться. Вильгельм мнётся, раздумывает о чём-то, а потом встаёт со стула и идёт в прихожую. Притаскивает оттуда их куртки и протягивает одну Волжскому. Они смотрят и только через время взаимных переглядок Твангсте откашливается, застенчиво объясняя: — «Наше сознание — это всё. Вы становитесь тем, о чем думаете.» — Калиниград неловко улыбается. — Слова Будды. Мне кажется, Вам это подходит как никому. В Вашей голове всё ещё война, в моей её давно нет, я отступился от гордости и получил освобождение. Пора и Вам сделать своё дело. Волгоград долго осматривал собеседника, почти испытующе, как всё послевоенное время. Потом надел куртку без слов направившись за Вильгельмом. Во дворе был снег, совершенно нетронутый, только-только выпавший. А Григорию кажется что сейчас из-под белого одеяла восстанут мертвецы и пойдут на него. Но, Вильгельм встаёт сзади обнимает аккуратно, почти неосязаемо. Мир приобретает краски, дышать легче, он тянет Калининград к себе и целует светлую макушку. Как хорошо зимними утрами согреться в любви.

***

Пусть воспоминания обо мне радуют тебя. У Улан-Удэ взгляд нежный, как отец смотрит на дитя. Взглянув на него единожды и даже приглядываясь годами, трудно увидеть чертей сидящих в клетке. А клетка та из тысячелетнего льда, не знавшего и лучика солнечного света. Они сходят с ума, бегают туда-сюда пытаясь сорвать запреты. Смотреть на него иногда тошно, светлая печаль излучаемая им в неприкрытой тоске по прошлому удручала. Удручало то, как внешне праведный Ринчин порой срывался не хуже сестры или брата. Айхан не сказать, что сильно боялся его, но подсознательно опасался в кризисные моменты. Никто не хотел попасть под горячую руку. Нет, конечно же Уланов чаще всего пребывал в отличнейшем расположении духа. Говорил степенно, будто падающие снежинки. В Якутии слишком часто был снег, чтобы задумываться о его философском значении. Но на окраинах города, у берегов Уды, зима развернулась великолепно, почти празднично. Смертные обожали и ненавидели зиму в равной степени. — Холодно, не так ли? — Река перед ними покрылась тонким-тонким слоем льда плывущего по течению, размеренно и неторопливо. — Так и есть, күндү. Давно у тебя снега хорошего не было. У них вроде бы рыбалка, но и та перетекла в душевные посиделки у берега Уды. Высокопарные слова становятся чуждыми, остаётся только молчать и размышлять. А снег всё падает и падает, как прекрасные девы в белых одеждах танцуют по велению ветра. В леденистых глазах Айхана отражается блеск белого покрова, завораживая Ринчина. В них чёртики не плясали. — Чаще нужно выбираться вместе… - Уланов подался вперёд, оставляя целомудренный поцелуй на белом лбу — Ты прав.