Нежность и страсть

Нежность — это укрощенная страсть. Кому, как не Риваю знать об этом. Кому, как не Эрвину знакомы эти слова. Они помнят первые месяцы, когда только-только сошлись, притерлись, рискнули впустить друг друга в свои и без того покалеченные жизни и души. Бесконечная, всепоглощающая страсть в то время захлестнула их высокой волной, смела все бастионы, в том числе бастионы стыда и любого личного. Скорее всего, эти двое так и не заметили, в какой момент стали единым целым. И их можно понять, ведь в страсти легко потеряться, утонуть, завязнуть, как в зыбучих песках. И не вернуться. Ривай помнит их ночи, иногда столь терпкие и горячие, что лица могли соперничать с алым рассветом после. Со временем этот вихрь унялся, они его подчинили себе и только себе. Их ночи все еще были полны греховно-сладкого, плотского наслаждения, бушующего костра из удовольствия и отсутствия в мыслях кого бы то не было, будь это титаны, люди, да хоть сами Боги Стен! Но что-то изменилось. И никто, даже Эрвин, не мог понять, когда точка невозврата была пройдена. Просто в один момент Ривай застал себя за тем, что со всей возможной осторожностью укрывает уснувшего в кресле Эрвина пледом. А командор поймал себя на том моменте, когда предельно аккуратно нес на руках своего маленького капитана в лазарет после экспедиции. Что-то неуловимо изменилось, все было по-старому, и в то же время нет. Единственное, что стало понятным сразу — это чувство теперь они пронесут до самого конца, сколь бы им не было отведено времени и сил. *** - Командир Ханджи! - Ии~иха! Не отставай, Моблит! Опять она унеслась вперед, сверкнув крыльями за спиной. Навстречу очередному титану. Маленькому и какому-то чахлому, неказистому, с распухшей головой и маленькими ручками, что едва-едва дотягивались бы до пасти. Капитан, как и всегда, восторженно тянулась к очередному странному уродцу, благо хоть этот был не большим и, судя по всему, обычным. Девиантов Моблит ненавидел всей своей душой, ведь к ним Ханджи проявляла почти маниакальный интерес. А значит рисковала втрое, нет, в пять раз сильнее, чем обычно! Лагерь уже встал, часть Инженерного отряда возводила палатки и ловушки, организовывала охрану периметра. Ривай ушел с десятком людей на дальнюю границу, чтобы организовать патрули. Командор куда-то пропал, именно поэтому Ханджи поехала лично на пост Капитана. Образовались вопросы и, конечно же, новые просьбы поймать титана. Лес немного выдавался вперед, густой, высокий, он пах невероятно. Может потому, что стояла ранняя весна, пробирал морозец, и хвоя, смешанная со смолой, давала свой терпкий аромат воздуху. Природа тоже обновлялась, что не могло не радовать. Титан завернул за этот массив, скрывшись с глаз. Ханджи, видимо, решив преследовать заинтересовавший ее экземпляр, дала лошади шенкеля. Усталая рыжая недовольно всхрапнула, капая пеной на грудь и вгрызаясь в металл трензеля. Но понесла дальше, не сбавляя в скорости. В Разведкорпусе лучшие лошади. Моблит старался не отставать, но его мышастый мерин проигрывал в этом забеге вполне очевидно, даже без намека на борьбу за первенство. В который раз мужчина понимает, что по характеру животного можно сказать, кто его хозяин. Капитан свернула за последнее дерево. Через пару секунд раздался разочарованный вой. Моблит, потеряв всю нерасторопность, рассудительность и флегматичность, дернул лошадь вперед, чуть не сбивая мерина с галопа. Мышастый заржал, вздрагивая всем телом и срываясь вперед резким прыжком, переходящим в неистовый карьер. На повороте земля была взрыта копытами, пыль полетела в стороны. Моблит стрелой рванул к Ханджи, которая причитала над испаряющимся титаном. Цела. Только, видимо, расстроена тем, что утратила такой ценный образец. Мужчина малодушно подумал, что это даже к лучшему. Вопрос только, кто разделался с трехметровым? И ответ пришел сам собой. Ривай. Бернер передернул плечами, оглядевшись. Иногда капитан откровенно его пугал, своими прозрачными, как лед, глазами, холодом и безразличием, а еще запахом крови, что будто въелся под его кожу. И с одной стороны мужчина понимал, что не имеет права судить его за что бы то не было. Но страх перед кем-то в сто крат сильнее — это не то, чем можно управлять. Взгляд, привыкший цепляться за детали, рассмотрел две фигурки на одном из ветвистых деревьев. Пару секунд информация поступала в мозг. А после осознания Моблит стыдливо залился краской. Сцена перед его глазами потрясала устои и порядки, саму мораль. И в то же время ощущалась на диво правильно. Бернер видел, как капитан вцепился в командорский галстук-боло, силой склоняя к себе человека напротив, что был выше и шире в плечах чуть ли не вдвое. Видел, как бледная, маленькая рука Ривая вплетается в волосы командора Эрвина, разметав идеальный пробор, жестко прихватывая длинные пряди. Как командир позволяет, поддается. Как капитан жадно припадает к чужим губам, накрывает чужой рот своим и томно, голодно смотрит из-под бровей в чужие глаза. В какой-то момент командор перехватывает чужую руку и их позиция меняется. Теперь их поцелуй неспешен, почти поверхностен и щемяще нежен. И Ривай не противится, не ершится и не вырывается, напротив, передает лидерство с энтузиазмом, подстраиваясь под новый темп. А Моблит все не может оторваться от этого действа, сколь греховно-совершенного, столь и невинно-чистого. Рука на плече заставляет крупно вздрогнуть и покраснеть еще гуще. Понимающая улыбка Ханджи не оставляет выбора, верный помощник стыдливо утыкает глаза в землю. Женщина молча кивает головой в сторону массива, за которым им хорошо бы скрыться, чтобы не заметили. Когда лошади огибают крайние деревья, мужчины в лесу все еще не отрываются друг от друга, это Моблит видит точно, кристально-ясно. Наверное, они даже не заметили чужое присутствие. - Командир Ханджи, простите, я... - Ой, да не бери в голову. Рано или поздно ты бы точно узнал. Эти двое часто бывают неосторожны. Лицо его капитана прорезает улыбка. Радостная, искренняя, какой мужчина не видел уже давно. Сглотнув и поборов робость, а также субординацию и кучу правил приличия, Бернер тихо, так, будто боится, что их услышат оставшиеся за спиной, спрашивает: - Но... Когда? Я не понимаю!.. - Моблит, ну что ты как маленький! Столько зверства кругом, столько жестокости — и мне радостно, что хотя бы в этих двух людях жива нежность. Мужчина осекся, задумавшись. А ведь действительно, этот мир слишком жесток, слишком труден путь в нем. Но то, что он видел после страсти — ошеломляющие нежность и чувственность, поразительная самоотдача! -, несомненно, стоит этой жизни. Моблит, не загадывая, обещает себе пригласить своего капитана на полноценное свидание. *** - Ничего не бойся, сердце мое. Смотри на меня. Только смотри на меня. И дыши. Прошу, дыши, Эрвин. Ривай судорожно сжимает в ладонях чужое лицо. Глаза Эрвина мутные, остекленевшие, он невидяще шарит ими перед собой. Раздается стон. Обрубок руки дергается, натягивает одеяло. Проступает алое пятно крови. Капитан готов выть диким зверем, прижимая к себе чужую голову. В груди глупой птицей бьется-трепыхается сердце. И оно болит. Ни одна рана никогда так не болела, ни один шрам не саднил так, как саднит глубоко внутри сейчас. И это чувство столь ужасно, сколь и прекрасно. Это странно, но маленького мужчину рвет на две противоречащие друг другу части. Одна часть корчится в агонии, воет и бьется в груди вместе с глупым, глупым сердцем. А другая ликует и воспевает хвалу всему, кто может внять. Ведь Он жив. Эрвин жив, а значит все остальное — мелочи. Даже с одной рукой его человек останется тем же командором, что впустил его на порог своей спальни стылой декабрьской ночью. Нет ничего непоправимого, кроме смерти. А Эрвин жив. Постепенно ужас и спазмы сходят, а Эрвин погружается в сон. Капитан знает, что это хорошо. Врачи сказали, командору нужно отдохнуть. И он, Ривай, будет ждать здесь. Потому что когда ЕГО человек откроет глаза — первым, что он увидит, будут серые, как северное море и прозрачный лед, глаза. И поймет, что он все еще не одинок. Что все еще жив. Что жива их нежность и страсть. А значит живы и они сами.