без влажных салфеток

После очередных съемок Антон стоит перед Арсением на коленях, усталый, но довольный, как кот, и понимает, что счастлив. Счастлив наконец не скучать, хотя почти с этим свыкся. Счастлив не думать, что такое «они» и как они существуют, если так много времени проводят порознь. Если сутки-суки такие короткие, что не вмещают многое из собственной жизни — куда там совместной, и если целыми днями он захлопывается в работе, как моллюск в раковине, а вечерами — мемы с котятами, пока авто в пробке. Кофе по утрам (а не в обед, как у Крида), и ночью душно, потому что всякие там спартанцы не рядом, чтобы заставить перед сном проветрить. Ночью вообще спать не рекомендуется, даже если простынь холодная: раз днем не жил, надо хоть на ночь пожить немножечко. Это не он сам выдумал, это все пикчи в «нельзяграме». И, может, Арс не называет это глупостью, но лишь в его присутствии Антон не кукует до пяти утра, а послушно соблюдает подобие режима. Просто совпало. Как совпало и то, что сегодня последний день пула — всегда символичный, особенный. Как совпало, что Матвиенко полмотора разгонял про слишком большой рот Шастуна, а все и рады. — Рот открой пошире, Антош. Антон послушно раскрывает рот шире, чувствуя себя скорее в стоматологическом кресле, чем у мужика между ног. Зная Арсения, ему, может, и расширитель туда вставят — впервые в жизни. — Шаст, ну ты дурак совсем? — оживляется в голове образ Позова, который вообще-то хранится там на случай форс-мажора, но очень любит раздавать советы. — Ну какой расширитель? — А че это? — Ретрактор. Расширитель тебе можно разве что в жопу засунуть: вагины-то нет. — Вот и засуну, — отмахивается Антон в надежде, что воображаемого Диму от его скабрезностей опять скукожит и сразу до полного мысленного развоплощения. — Ебаться как-то надо. — Смотри насквозь не просверлись, — хохочет Сережа Матвиенко. То есть не он, конечно, а его мысленная проекция. — Будут у нас потом выступать две половинки одного мальчика. — Козлы, — резюмирует Антон. — Козлы и даже немножко суки. Из мыслей его выдергивают копошения Арса на кровати: тот ерзает, роется в ящике тумбочки, ругается себе под нос и в целом выглядит так, словно ищет пятый угол. Что характерно, все-таки находит. Не угол, а что искал, разумеется. Прячет под подушку, и это хорошо, потому что у Антона сегодня настроение «заверните поебаться», а, собственно, зачем чего-то ждать, если это что-то можно делать. Ну, рот держать открытым он умеет долго, это правда. — Не шевелись. Вот так останься, — диктует Арсений, и его пальцы начинают оглаживать язык и небо Антона, оттягивать щеки. Он собирает скопившуюся слюну и очерчивает ею линии — губы, челюсть, подбородок, — словно художник трудится над портретом. Антон ощущает, как высыхает на коже слюна, и это на грани противного, но почему-то заводит. От боли в коленях на душе закипает бесстыдное и бессовестное. Антон было тянется вслед за пальцами, но юркий Арсений уходит от прикосновений и щелкает его по носу, напоминая об уговоре. Губами приникает он к лицу — рот в рот, почти вплотную, и кладет руку на затылок. Антону в прямом смысле «дышать темно»: за сомкнутыми веками пляшут смешные узорчики, а от перегонки воздуха туда-обратно делается тяжело и душно. Запястья подрагивают у Арса на коленях, челюсть расслабляется, будто повинуясь инстинкту вобрать этот влажный жар целиком. «Поплыл», — констатирует Антон мысленно. В голове теперь, кажется, совсем-совсем ничего, блаженная пустота. Она взрывается фейерверком от нового касания — язык к языку. Охуеть, Арсений с ним лижется. И после стольких лет не должно удивлять, что он, такой брезгливый до чертиков, ради Антона посылает на хрен свои принципы, но удивляет не меньше. Антон чувствует, как его язык увлеченно посасывают и покрывают слюной, пока она не начинает стекать и образовывать вязкие ниточки. Арсений слизывает и, по всей видимости, даже глотает, на что Антон давится позорным гортанным звуком. Этот звук у него крадут чужие губы, снова затягивая в горячую щекотную тесноту. Они целуются так мокро, что впору тонуть, но руки Арсения держат за шею надежно. Шершавые пальцы обводят скулы, вплетаются в кудри — и Антон на плаву. У них обоих блестящие скользкие рты, и каждое соприкосновение покрывает их новыми слоями вспененной жидкости. Подгоняемый азартом, Антон дышит неглубоко и ловит такое же прерывистое горячее дыхание на себе. Взгляды — на себе, руки — на себе, на себе — отпечатки. И чувство, как его хотят и как до одури он хочет Арса тоже. Густая капля слюны стекает из уголка губ, оставляя дорожку, и забивает последний гвоздь в крышку гроба нормальной жизни — той, что без оральной фиксации. Антон открывает осоловелые глаза и силится проморгаться. Чувствует, как с него снимают беглую каплю, а к кончику носа прижимаются, чмокая в пимпочку. Тепло передается в нос через родинку, обдает лицо, словно к нему поднесли лампу накаливания, и топит грудь щемящей нежностью, как маслом. Антон стоит на своих далеко не двадцатилетних коленях и смотрит в «эти глаза напротив», в улыбающиеся лучики мимических морщинок. Рот ему все-таки открывают снова, и Антон честно не понимает, памятник какому стоматологическому инструменту из него пытаются соорудить. Подушечкой большого пальца Арсений надавливает на самый корень языка, и это из разряда «странновато, но покатит», пока в кадре не появляется линейка. Обычная такая, пластиковая, неоново-зеленого цвета. — Фто за нафуй, — пробует возразить Антон, отодвигая от себя химозную зелень. — Ну ты чего? Дай потрогаю. Запоздалый кивок — и он трогает. Обводит краешком пластмасски губы, очерчивая контур. Потом прикладывает ее плашмя так и эдак, будто всерьез измеряет диаметр импровизированной окружности. Что-то тихое копится в Антоне и искрит от восхищенных арсеньевских «тц-тц-тц». Он включается в ситуацию по щелчку, словно все это время на его теле пряталась кнопка «вкл/выкл». Он не возражает, что его лицо поворачивают на все лады и ракурсы — даже когда единственный источник света в затемненной спальне все-таки умудряется на мгновение ослепить. Он представляет, как тени ложатся ему под глаза, делая факт недосыпа совсем очевидным, но тут же забивает на это, потому что в данный момент любуются им, а не его мешками. Когда первые сантиметры линейки на пробу погружаются внутрь, он это позволяет. — Шаст, ты красивый, — шепчут ему на ухо, и он любит этот мягкий, лисий шепот. Любит, и ничего не может с собой поделать. — Ну вот зачем тебе такой рот, Антош? Зачем тебе твои губы невероятные? Линейка скользит по спинке языка и ложится на корень. Вслух считаются пройденные деления, и с каждой отметкой Антон жалеет, что это только прелюдия. Он гадает, как далеко они готовы зайти, и шалеет от собственной молчаливой покорности. Жутко хочется целоваться, а стянуть брюки — так совсем нестерпимо. Он задушенно стонет, когда пластик упирается в щеку и недвусмысленно в нее тычется. — Ну хватит, — подводит черту Арсений. Линейка валится на пол, но не звякает, а молча стукается о ковролин. — Иди сюда, — и они вновь смыкаются друг на друге. В этот жадный поцелуй Антон вкладывает все, что в нем есть: желание, любовь, нервозность и очень много сожалений. Чуткий Арсений все замечает, как обычно, и перехватывает щуплое плечо повыше локтя. Его сухие ловкие пальцы оглаживают кожу, задирая широкий рукав футболки. Антон вспоминает, как весомо эта ладонь накрывала его бедро среди бесчисленных интервью, пока тревожные ноги ходили ходуном, а руки крутили кольца. Сердце начинает щемить. — Нормально? — Нормально, — хрипит Антон совсем неубедительно. — Измерил тоже как, нормально? — Ты хуем измерь, —Антон смахивает со лба челку. Он льнет руками к чужим штанам. Заползает под плотную резинку, обхватывающую мышцы пресса, и растекается по телу с твердым (еще каким) намерением общупать его всего. Туман в голове гудит: «мое-мое-мое, хочу, иди сюда, хочу» — и мечтает наложиться на тело руками, губами, хоть всем собой, лишь бы сделать приятно и хорошо, лишь бы накрыть и упрятать. Антон путается в завязках спортивных штанов, из которых Арсений зачем-то соорудил гордиев узел, и тянет носом запах общего возбуждения. Проникающий сквозь слои одежды, он настолько тонок, что приходится ловить, и Антон с шумом втягивает воздух. Пальцы тормозят отупело, и Арсений сам дергает веревочки. Они вместе стаскивают с него штаны, и, честно, в этом нет никакой необходимости, но возможность хвататься за руки и друг друга «перебивать» придает смысл вообще всему. Антон приникает к нижнему белью щекой и беззастенчиво ластится. Оставляет смазанный поцелуй на внутренней стороне бедра и чуть не урчит, когда Арсений треплет его за волосы — у них тут речь идет про нежности. Антон подхватывает Арса за ноги и сажает коленями на свои внутренние сгибы локтей. Ладони он кладет на задницу так, словно имеет на это неотчуждаемое право: гладит, мнет, щиплет. Коротко стриженные ногти впиваются в кожу. Арсений сдавливает Антона между ног, как нравится им обоим. Какое-то время они сидят такие спаянные, и Антона мажет по полу от сенсорного перегруза. Он чувствует, как сильные мышцы фиксируют его на месте, как член вжимается ему в щеку, а головка от смазки липнет к виску через ткань. В подколенной ямке у Арсения собрался пот, и каким-то образом даже это пиздец сексуально. Хочется слизывать эту влагу, но еще больше хочется наконец отсосать. Антон тяжело выдыхает, и Арсений в его руках содрогается от горячего воздуха на яйцах. Антон уже может представить, как они поджимаются… Он оставляет легкий шлепок на ягодице в знак того, что можно отпускать, и Арсений расцепляет лодыжки, позволяя высвободиться. Антон снимает футболку, бросая ее куда попало. Резко выпутывается из джинсов, вернее, стягивает их ровно настолько, чтоб стало легче, и оставляет мотыляться где-то в районе пола. Не стриптиз, конечно, но достаточно, чтобы Арсений начал смотреть алчным взглядом. Его член стукается о живот, и этот звук отдается в голове Антона набатом — тем более гулко, чем сильнее кровь приливает к члену собственному. Трусы Арсения летят в неизвестном направлении, и хорошо, если не на пол, но в общем-то похуй, потому что после десяти этот эксгибиционист их все равно не носит. Иногда утра, иногда вечера... Взмокшая челка Антона вновь сползает на лоб, когда он наклоняется, чтобы обхватить член губами. Оттянув крайнюю плоть рукой, он обводит языком солоноватую головку, и рот переполняется слюной от ее вкусной тяжести. Он всасывает воздух у нежной, чувствительной щелочки и сглатывает, слыша тихонький скулеж. Арсений на ощупь находит его свободную руку и привычно переплетает пальцы. Три раза коротко сжимает, и Антон не может сдержаться, чтобы не сжать в ответ, пока игриво облизывает член по всей длине и снова присасывается к головке. Интересно, это все еще шифр, если о его «тайном» значении все догадываются? Антон чмокает уздечку, прихватывает губами тонкую кожу и массирует член у основания с ебейшим энтузиазмом. Он опускается на ствол и втягивает щеки так, что силе всасывания позавидует любой пылесос: от этого губы ноют, а он любит, когда так — до яркого гудения. Старается, впрочем, не перебарщивать, потому что Арсений пережатый кровоток не оценит явно. Антон наклоняется ниже и принимает в рот до середины длины, чтобы прочувствовать, как его распирает — в прямом и переносном смысле. Минет он делать обожает, без шуток, и терпеть не может, если ему мешают, поэтому злобно фыркает, когда отросшая челка в очередной раз загораживает обзор и щекочет переносицу. Обе руки у него заняты, и даже головой мотнуть не получается. Колючее раздражение схлестывается с невыплеснутой энергией, и Антон сам не знает, взаправду или эффектности ради, но он злится и заглатывает куда резче, чем планировал. — Пжжи, Шаст... — вдруг начинает Арсений и тут же захлебывается буквами. — Стой, стой, пожалуйста... Он отпускает пальцы, за которые цеплялся, как за плавсредство, и, пошарив рукой в складках простыни, выуживает оттуда резинку. Антон постоянно их там теряет. Эту даже жалко было: она держит здорово. Антон застывает в ногах у Арсения, вмиг посерьезневший, вскинув голову. Он терпит, пока со лба ему отводят прядки и завязывают хвостик-пальмочку. В руке Антона совершенно непристойным образом дергается покрасневший и блестящий от предэякулята член, который он машинально сжимает скользкими пальцами. Арсений кладет ему руку на скулу, гладит, зарывается в волосы. Куда бы ни повернул он голову Антона со всей присущей себе мягкостью, тот повинуется, но все же говорит: — Без контроля только, Арс. — А когда он был? — удивляется Арсений. — Не было, согласен. Но мы же обговариваемся, — Антон облизывает губы. Он начинает бессознательно выводить кружочки на арсеньевском бедре, но в глаза смотрит по-прежнему. — Если что, я щипаю, — предупреждает он и наклоняется. Пальцы Арсения в кудрях застывают, как самый изящный гребень, как декорация. Никакого понукательного импульса. Импульс — в Антоне, и это их единственное негласное правило. Антон плюет на член сверху, потом еще и еще раз. Смыкает большой и указательный пальцы в кольцо и начинает быстро надрачивать, наблюдая, как слюна распределяется по всей длине и норовит потечь дальше, к мошонке. Он насаживается на ствол натруженными губами, чувствуя вес руки у себя на голове. Она не направляет и даже не подсказывает: она просто есть, и им обоим этого достаточно. Задержав дыхание, он наконец расслабляет горло и позволяет толкнуться себе в глотку. Дальше, глубже. Медленно. Первое время Антон не двигается. Он разрешает себе плыть в ощущениях, и, может, это из-за асфиксии, но его органы чувств как будто тоже размыло водой, заблюрило. Глаза закрыты, но в них звездочки-иголочки, щекам очень жарко, а в ушах — стук сердца и сбитый шелест Арсения: «БлядьШастБожеДавайУже». Ему и самому уже горит-свербит ускориться. Быстрые минеты он считает лучшими. Антон выпускает член изо рта, чтобы отдышаться как следует, и снова принимает сантиметр за сантиметром, увереннее во много крат. Он двигается все быстрее, стараясь не терять ни ритм, ни угол, и не может не представить, как похабно это выглядит со стороны: разметанные волосы, недвусмысленные давящиеся звуки и напряженный, как пружина, Арс, у которого кожа от перегрева наверняка пошла красными пятнами. По губам и подбородку у Антона течет, а от царящего вокруг запаха он дуреет. Краешком сознания он еще регистрирует тоненький скрип кровати и то, как его хватка на бедре Арсения становится крепче, но эта информация стремительно покидает разум. «Пиздец хорошо» — успевает подумать он, прежде чем пальцы ложатся ему на шею, чтобы нащупать, как тычется изнутри головка. Он мучительно стонет и ощущает себя как в песне, где под штанами дохнет совесть, культура и, кажется, заодно мозги. Арсений кончает. Антон отстраняется за секунду до, сумев среди несвязного бормотания и рваных выдохов различить молебное «вот сейчас». Сперма извергается ему в руку. Антон ловит не ее, а Арсения: разгибается из трех погибелей, притягивает его к себе и целует слишком трепетно для того, что было до этого. Арсений отвечает тем же и, не ища влажных салфеток, переплетает с ним мокрые пальцы. Сжимает раз, два, три, как обычно. Помедлив, делает четыре. У Антона сердце ебонькает. Отлипнув от своего мужика, с грацией кошки-картошки он тянется к бутылке минералки на тумбочке. Откручивает крышечку и пьет залпом чуть ли не всю поллитровку. И это, между прочим, многофункциональное действие, потому что, во-первых, пить очень даже хочется, а во-вторых, он собирается сделать глупость и где-то пять глотков над нею думает. — Я тебя люблю, — быстро говорит он. — Я тебя люблю, и давай съедемся. И они съезжаются.