в ночь на первое ноября.

Грешник и безбожник — неповторимый дуэт. Леша каждую неделю приходит в храм, глупо молит о прощении. Сам понимает, что простить его невозможно. Женя считает молитвы бессмыслицой и бредом. Хотя ему просить о прощении и милосердии стоит большего всех. Кто знает, может в действительности есть и Иисус, и Ад, и Рай, тогда у Дунайского вероятность попасть в ад больше, чем у Донского. Более того, на фоне Одессы Ростов кажется сущим ангелом, и только окровавленный пистолет его выдает. В СССР Хеллоуин не празднуют, а особо набожный (или все-таки «ярый коммунист»?) Москва считает этот праздник неправославным веянием пропаганды зловещей Америки, и, вообще, кто бомбу на Хиросиму сбросил? Да и населению не столь хочется ходить по домам с мешком для конфет. Но Леша и Женя с мешком ходят, разве что с чужими органами. Но это лишь формальности. В Лос-Анджелесе дети бегают в костюмах вампира, привидения или феи. В Архангельске дети бегут от пьяных родителей в омут с грязью и мерзостью. Совсем добродушные кричалки ради конфет сменяются немыми криками о помощи на другом полушарии. Слезы от падения стали жалким всхлипыванием в темном углу комнаты от собственного бессилия. В одном окне художник делает набросок на новый логотип, в другом исчерчивает себя, холсты, комнату лишь бы показать свои эмоции. Показать, что живой. Но живой ли он? Человек ли? Кто такой человек? Что такое «человек»? Леша отбрасывает пистолет на стол с кучей мусора, пустых бутылок и упаковок сигарет. Падает в кресло и устало выдыхает. Он не человек. Он презирает людей. Но себя он тоже презирает. За убийство, за обман, себя самого в частности. Какие-либо чувства или эмоции ничего не значат, в них теперь нет смысла. Донской полностью отдается рефлексам и Жене, стирая остатки человечности. Зеленые глаза сколзят по комнате, останавливаясь на календаре. Тот еле висит на изодранной стене, красный квадратик остановлен на 31 октября. Ростов не уверен сегодняшнее ли это число, а может и вовсе завтрашнее. Ростов ни в чем не уверен. Сидит еще пять минут, шепчет сам себе: «Пора» и спешит куда-то на окраину города. Редкие фонари — то-ли редко поставленные, то-ли редко работающие— освещают дорогу. Ровный асфальт кажется бездушным и ненадежным, будто он сейчас утянет под землю Донского, наконец-то даровав тому покой. Панельные серые человейники возвышаются на Лешей. Ему интересно что будет, если на него упадет одна такая постройка. Жаль конечно, что он не умрет, а ведь так хочется. Праздник страха и смеха — праздник сумасшедших. Головы, вырезанные из тыквы, костюмы на детях и на взрослых, дома, будто в сказке, украшены всем, что может вселять хоть какой-то ужас. Но, признаться честно, Ростову уже не страшно. Он не боится маньяка за спиной, наркомана в подъезде, семьи алкоголиков за стенкой. Он боится потерять последние крохи человечности в себе. Может поэтому ежедневно нарушает все, когда-то важные, заповеди, чтобы ощутить хотя бы что-то, кроме ненависти. Забыв чувство страха, перестаешь быть человеком. А нечеловеком жить среди людей сложно. В комнату изредка проникает лунный свет из отдаленного узкого окна. Безразличные голубые глаза смотрят, как нож в чужих руках бережно вырезает глаза, улыбку до ушей. «Кажется, она стала так даже красивей» — подмечает Алексей, кладя голову очередной глупой наивной девушки на холодный кафель. На белой поверхности каплями засыхает алая кровь. С металлического лезвия в руке капает та же жидкость. Донской пытается разглядеть хотя бы какую-то эмоцию в глазах, в мимике Дунайского, но тот — черт — хорошо скрывается. Хорошо отучивается от умения чувствовать. Перестает быть человеком. Но Леше так лишь кажется. Женя не ухмылятся, не хвалит, но и сердце стучит быстрее, и дофамин, окситоцин и другие глупые гормоны вырабатываются больше. Кровь вскипает, хочется говорить и восхищаться, хочется забыться. Но нелюди его учили сдерживаться. А он — послушный мальчик и гордость семьи. Хотя и боится стать таким же как и они — черствыми, глупыми и инфантильными блядями. Дунайский поднимается со скрипучего стула, тихо подходит к Алексею и опирается о того. Рядом с девушкой на полу красная лужа, а в миниатюрной сумочке помада и сворованная доза. — Как же скучно! — печально тянет Женя. Леша лишь беззвучно кивает и подходит к окну. Шелестят листья, где-то слышен скрип, по улице шатается мужчина, напевая какую-то мелодию, волны моря бесшумно бьются друг от друга. Евгений видит в этой картине музыку Бетховена и стихи Бродского. А Алексею просто противно. Евгений наслаждается всей этой грязью, водит глазами по ландшафту, чувствует свое превосходство над всеми, точно Бог наблюдает армагедоном. А Алексей это терпеть не может, хмурится, глядя на мерзкого пьяницу, вера в людей у Донского практически иссякла. И Ростов рад, что «практически». Хотя, он и не уверен. Пролетело лето, оставило после себя осадок на сердце, несбывшиеся мечты и разбитые вдребезги надежды. Осень приняла в свои хоромы сломленные души, а в октябре убила. Во всех смыслах этого слова. По комнате разбросаны вещи, банки. В широко раскрытое окно дует холодный ветер, заставляет дрожать. А может не ветер, а собственная слабость и ненависть к себе. Алая кровь засохла на детской маской черепа, оставленной валятся где-то в углу сырого подвала. Маленький мальчик оставлен лежать в чулане бездыханным. И только глаза застыли в немом ужасе. Все-таки грешить и безбожничать октябрь тоже любит.