Больная дура, все равно нам по пути

Просидеть на мокрой траве всю ночь легко, особенно если тебе поручена важная задача — сохранять сон любимой. В этом есть своя прелесть. Веки не смыкались, а тело озиралось на каждый шорох. Спокойствие, тихое спокойствие с которым спит Анечка. Губки иногда подрагивают от холодного ветра, обдувающего лица. Саша гладит ее по спине, все чтобы Щербакова выспалась и не пожалела о том, что сегодня доверила свое спокойствие именно Саше. Начались возгласы других церберов. Нужно будить своего ангела. Саша аккуратно водит по плечу Ани рукой, пытаясь одновременно согреть ту и вновь вернуть из сонного царства, сюда — в ад. Сейчас по-другому нельзя. Наклоняется к уху брюнетки и слегка подрагивающим голосом шепчет: — Анют, пора вставать — целует девушку в мочку уха — Давай, остался всего один денек потерпеть и мы будем далеко отсюда, вместе. — Доброе утро — чуть приоткрыв глаза хрипит Аня, прокашливается и добавляет — у меня так каждое утро, не беспокойся — успокаивает надзирательницу Щербакова, оглаживая ее ладонь тоненькими пальцами — знаешь, я хочу так каждый день — задумывается заключенная, а после чтобы не возникло непониманий хриплым мотивом продолжает — просыпаться рядом с тобой — делает акцент на последнем слове девушка, а после тянется за поцелуем, девушка невесомо накрывает губы Саши и наконец-то встав добавляет — надеюсь, что так и будет, Сашуль — расплывается в улыбке Аня и уходит в сторону барака. Трусова лишь как дурочка осталась стоять в паре метров от деревянного сооружения, с широченной улыбкой и светящимися глазами. Это место одновременно стало таким родным и одновременно таким надоедливым, как близкий человек, которого не хочется отпускать, но сделать это жизненно необходимо. Пару минут она просто молча стояла и наблюдала за прекрасным весенним рассветом. Облака уплывали вдаль, открывая путь солнышку, сегодняшний день она точно запомнит навсегда. Сменив все свои эмоции на дежурную гримасу, Александра выходит дорабатывать смену, свою последнюю смену.

***

Слишком прекрасный день. Ничего его уже сегодня не испортит. Буквально двадцать четыре часа и ее жизнь перевернется с ног на голову. Ноги уверенно ведут к Хофманну, видеть которого ей мягко говоря не хотелось. Но сделать это придется, придется переступить себя, ради своего ангела. Которому тоже придется уж очень не сладко, если Саша поступит иначе. Сначала разорвут все крылья надежды, а после быстро подстрелят, на разглядев чего-то по истине божественного в ней, разглядев лишь крылья и голову. Нужно искать плюсы во всем. А что если бы сегодня на посту был Рихтер? Никто никогда не узнает, как развернется ситуация тогда. Да и в принципе незачем, Хофманн, так Хофманн. Значит другого не дано. Нужно просто подойти к нему и незамысловато попросить об одолжении, последний день же. Он не откажет, не должен. Небольшая комнатка, темная и душная, в ней сидит правитель сегодняшней смерти. Быстро что-то записывает на бумажечке, стирает время от времени, исправляет, добавляет туда нужные номера заключенных. Долго что-то вспоминает, нужный ряд пятизначных символов, если уж совсем ничего не помнит, пересматривает карточки десять на пять сантиметров, с самой банальной информацией о заключенных. Очерчивал вначале номера, данные администрацией — слишком неугодные, потом те, что мило попросили друзья сослуживцы. Ему не сложно, ему ничего за это все равно не будет. Без разницы, ведь чем больше душ не сможет сделать сегодня к концу дня вздох, тем ему лучше. Остальные — не попавшие в список, либо не его сегодняшний профиль, либо мертвы. Раскачиваясь на стуле он улыбался, так улыбался будто он не подписывает здесь и сейчас смертельные приговоры, а лишь играет в крестики нолики, где по видимости выигрывает сражение со смертью, а лишь может просто вступает на ее сторону. Заслышав скрип недавно поставленной двери, мужчина поворачивает голову в сторону источника шума. Невзрачно улыбается. Отводит взгляд. Продолжает записывать циферки на листочке. Слишком странная реакция. — Hallo — немного странно начинать диалог, обычно этим занимается он — Könnte ich dich bitte um einen Gefallen bitten? — голова надзирателя медленно поднимается на Трусову. Все слишком странно. Мужчина долго всматривается в лицо девушки, будто не узнавая в ней знакомого персонажа своей жизни. Сводит брови, медленно поджимает губы. Опускает свой взгляд обратно на листочек, бегает глазами по испорченной бумаге. Молчание буквально убивает. В таких обстоятельствах еще нужно посмотреть кто из них с Аней умрет первый. Надзиратель кивает головой, уже наверняка понимая, чего от него просят. — Eine Nummer? — хрипит мужчина, а после быстро вытащив платок, кашляет, оставляя на полотне бордовые следы. В момент глаза Трусовой округлились до внеземных орбит. Она уже видела такое. Видела, чем такое закончилось. Челюсть сжимается, а подступающий ком в горле не дает вымолвить ни слова. Глаза окутывает пелена солоноватого раствора. Ей не столько жалко Хофманна, сколько жалко себя. Себя, несколько месяцев назад. Жалко Юджина, что умер можно сказать по вине Трусовой. Маркуса, у которого она буквально отняла все живое, все причины жить. Александра мямлит пятизначное число. Ждет, пока мужчина запишет. Пытается заглянуть в опущенные глаза. — Ist alles in Ordnung, Emil? — шепчет девушка — Du bist krank — чуть ли не срываясь на слезы, утверждает Трусова — Eugene war genauso krank — голос дрожит. Оба помнят итог той болезни — Geh bitte zum Arzt — ей почти без разницы на здоровье Эмиля. Она видит на его месте другого несчастного эсэсовца, пытается помочь именно ему. Мужчина кивает, наконец-то смотрит в абсолютно пустые глаза девушки. До конца все же не понимает, что именно она хочет донести. О смерти ее друга знал весь лагерь. Многие заключенные в тот день попали в крематорий раньше времени, из-за слишком частых насмешек, особенно около Маркуса. Он бил всех, всех кто ему казался врагом. Отправлял куда подальше от этого мира, наносил увечья не совместимые с жизнью. Чуть не сделал тоже самое с сослуживцем, откровенно насмехающимся над его бедой. Хофманн подходит к Александре. Прикусывает нижнюю губу, виновато смотрит на девушку и невесомо приобнимает ту. Немного помедлив Трусова тоже прикасается к спине сослуживца, водит руками, успокаивающе похлопывает, еще раз повторяет о визите врача. — Auf Wiedersehen — шепчет куда-то в плечо надзирателя Саша. Ни друзья ни враги. Они так и останутся для друг друга навсегда никем, кто когда-то выполнил просьбу, так как было нужно и не сломал сразу несколько невинных судеб.

***

Блаженная темнота. Саша идет по вечернему лагерю. Осматривает обстановку. Вроде все так же, но мир почему-то с каждой секундой все больше погружается во мрак. Она доходит до крематория. Даже сейчас виден черный-черный дым, уплывающий в неизведанную даль. Вдалеке, слышится гром и в нескольких метрах от кирпичного сооружения появляется давно известная фигура. Анюта. И Трусова не медля бежит в ее сторону, правда сколько бы сил она не прилагала тягостное расстояние между ними нисколечко не уменьшалось. Рыжеволосая не смотрит, пялится на ее глаза, пытаясь жадно уловить хоть что-нибудь в них. Мир будто застыл. Только они вдвоем и ничего больше. Не лагеря, не заключенных, не надзирателей. Темнота. Саша хочет бежать к ней, пытается сделать шаг, ноги застыли на месте. А вот Аня двигается, только от нее, куда-то в пустоту, пустоту газовых камер. Трусова лишь прожигает ее спину испуганными глазами, не верящими в происходящее сейчас. Голоса, тоже где-то вдалеке, раздаются зловещим эхом. Аня, практически уже испарившаяся из этого мира невыносимых фантазий поворачивается к Саше, на щеках слезы, слезы, их не должно было быть никогда у Анечки. Брюнетка не призирает взглядом, зачем это делать сейчас, в некогда сияющих очах пустота. Та самая пустота, которую Трусова боялась увидеть больше всего. Ни одного чувства, ни одной эмоции. Губы подрагивают у обеих. Аня перебирает губами, шепчет, Саши все читает, понимает, понимает сейчас каждую букву.

Спасибо за все, Сашуль

Щербакова мягко улыбается и скрывается, свет исчезает, вместе с ее обладательницей. Трусова пару раз протирает свои глаза. Дверь в газовую камеру закрылась, за ней Сашина любовь — Анечка. Любимая, солнце, ангел. Любые прозвища, только бы сейчас вновь увидеть Анечку. Ноги перестают неметь, Трусова наконец-то бежит. Бежит, но слишком медленно преодолевает эти несчастные несколько метров. Слезы неистово стекают по щекам, северный ветер лишь способствует ухудшения из без того ужасного состояния.

Она потеряла ее?

Трусова пересекает расстояние, распахивает старую дверь. Забегает сразу в нужную комнату — комнату смерти. Множество трупов обнаженных тел. Где она? Пол. Стены. Решетки. Лавки. Она, единственная в белоснежном платье. Действительно ангел. Правда ангелы бессмертны. Уже поблёкшее тело, дыхания нет, веки сомкнуты. Саша изо всех сил пытается трясти ее, приводить чувства, но чем больше попыток кончалось неудачей, тем сильнее пальцы Саши сжимались на плечах Щербаковой.

Она ее потеряла

***

Холод. Как же обычно холодно просыпаться после таких сновидений. Сложно размыкать веки, смирившись с неизбежностью и проживать что-то заново. Сложно смотреть по сторонам и не видеть человека, что мог бы успокоить, обогреть. Вспоминаешь где он — становится еще холодней, прошибает будто электрическим током. Одна мотивация — счастливое будущее. И ничего больше, других вариантов она просто не рассматривает, не воспринимает, как что-то существующее. Только она и Аня, только вместе, навсегда.

***

Последняя роба сшита. Сколько она их сшила за время своего пребывания здесь, не пересчитать по всем своим пальцам. Тем более не пересчитать сколько раз ее били за некачественное, как казалось эсэсовцем работы. Били куда не попадя, наотмашь рукой, дубинкой. По лицу, больной спине, животу во множестве гематом. Кровь попадает на ткань — не жди пощады. От воспоминаний только передергивает. Пальцы медленно сворачивают нитки на небольшой машинке. Ее смена кончилась. Обычно она просто пойдет до барака, повезет если целой и без новых увечий и будет, очередной пересчет. Сегодня все иначе, нужно идти в назначенное место и ждать Сашу. Последний раз отметившись, дабы не привлекать к своей персоне лишнего внимания. Аня в ночном мраке выскальзывает из барака. Безостановочно обходит все лазейки, о которых говорила Трусова. И вот последнее — место, в шаге от ее свободы. Неизвестность. Сплошная неизвестность до дрожи в коленках пугает, настораживает, отталкивает. А вдруг Саша все же обманула, и там за воротами ее уже ждет целая свора церберов вместе с немецкими овчарками. Загвоздка в том, что если это так, они просто не дадут умереть. Будут медленно мучать, избивать до потери пульса, реанимировать на зло ее судьбе и бить вдвое больше. Один лишь фрагмент того, как Кондратюк бил ее за багровые следы на шее, бил, бил, бил. Одно слово в голове. Один лишь момент крутится как заевшая пластинка в голове. Он бьет и бьет, бьет, бьет. Все сильнее и сильнее с каждым разом. Аня жмурит глаза, тяжело сглатывает и делает шаг в перед. Она на свободе. Осталось дождаться Сашу, все лишь то. Девушка оглядывает окружающую ее фауну. Деревья вблизи, как же она давно их не видела. А когда она вообще просто гуляла, предоставляя возможность выбрать локацию себе самой. Когда начался этот фашистский ад? Кажется где-то около года назад попала в их ловушку, находясь на очередной вылазке. Эти гады обманули ее, говорили если она скажет свое звание и имя отпустят. Лжецы! Естественно в начале она даже слова не говорила нацистам, вдохновившись рассказами знакомых о героях партизанах, но видимо единственное, чем она не вдохновилась это то, как красочно говорили еще и о пытках немцев. Видимо эту, достаточно значимую часть мозг Ани решил забыть и вспомнил только тогда, когда ее в первый раз как какую-то грушу для битья ударили за размаху. Сначала это были просто обжигающие пощечины, после все пошло немного дальше и переросло в кулаки, но местом для битья все еще являлось лицо юной дамы. Было больно, очень больно, пока чувствительность частично не притупилась. Ее макали лицом в воду, задерживали, уже почти давали умереть, но как только фашисты видели это доставали и вновь били, били по лицу. Водили на смертельные пытки ее соотечественников, показывали ее ближайшую судьбу, буквально тыкали в нее носом, как беззащитного котенка. Спустя месяц она сдалась, не выдержала. Сказала ту информацию, о которой они говорили изначально: имя, звание. Их не устроило, уж слишком много сил и времени они потратили на буквально никого в этой огромной цепи советской армии. Убить слишком легко и как-то не справедливо по отношению к ним. Они тут старались, изощренно придумывали новые способы для получения информации, а никто. Пусть она помучается тоже, да подольше. Концентрационный лагерь — отличный выход. Там то она действительно познала насколько люди могут быть жестоки по отношению к друг другу. Аня медленно вдыхает, поглощая свежий воздух — запах свободы. И вроде бы она вырвалась из этого замкнутого круга системы СС, осталось дело за малым — построить хорошее будущее, после всех кошмаров, что стали обыкновением после года подобного обращения. Осторожное касание плеча. Щербакова вздрагивает, резко оглядывается. Саша. Трусова прижимается всем своим телом к Анечке, ей не верится, что хоть какая-то часть их побега выполнена. Нежно целует в висок, много, много раз, так, чтобы Щербакова еще раз убедилась в том, насколько сильно любит ее Саша. Отстраняется от Анечки, берет ее лицо в свои ладони и вновь целует. Нос, щеки, скулы. Брюнетка щурится от таких действий, по-детски улыбаясь. Гладит Сашины руки, восхищенно смотрит на Трусову. Зачем слова сейчас, вполне хватает этих невинных взглядов, прикосновений, улыбок. Не без усилий, но девушки смогли оторваться друг от друга. И пойти вместе в сторону дома надзирателей. Кондратюка нет, а значит ничего не мешает спокойно окончить все свои дела и уехать из этого чертового места. Первый раз за год Аня видит нормальную постройку. Не важно старую или дряхлую, главное, что видно огонь надежды еще жив, здесь можно жить, а не выживать. Пожалуй Трусова бы поспорила с этим умозаключением, но то, что домик на самом деле очень даже уютный дискутировать нет смысла. — Не стесняйся, пошли на второй этаж, переоденемся. Трусова провожает Аню до нужно двери. В шкафчике уже висит нужная одежда. Ясно было дело, если они выйдут из машины, а она будет в форме лагеря, а Аня робе, будет весьма интересная людская реакция. Поэтому сама быстро натягивает на себя брюки с рубашкой, а Ане оставляет легкое платья с длинным подолом и рукавами, продуманно, чтобы наверняка не было вопросов от горожан о здоровье брюнетки, что по-немецки и не говорит. Ане стыдно. Почему-то очень стыдно переодеваться перед Сашей. Стыдно за множество синяков, кровоподтеков, ссадин. Она пытается прикрыть каждую ранку, скрыть от глаз Трусовой. Саша видит это, не отворачивается, не уходит, а лишь вновь обнимает девушку, нежно оглаживая каждый участок тела так, чтобы лишний раз не причинить боли этому ангелу. — Ты самая лучшая — начинает целовать предплечья Трусова, не обходя ни одного свежего ранения, о чем позаботились ее бывшие сослуживцы — Я люблю тебя любой, сколько бы не было синяков, это далеко не самое важное, что есть в тебе — теперь губы бережно ложатся на Анины, сливаясь воедино. Саша продолжает гладить раны, нежно прикасаться к каждой царапинке, обводить их контуры будто бы мгновенно залечивая. А Ане и правда легче становится, она вновь погружается полностью в Сашу, буквально растворяясь в ней от и до — Солнце, переодевайся, если тебе сложно могу не мешать, нам скоро выезжать — отстраняется Саша, еще раз оставляя невесомый поцелуй в уголке губ Щербаковой. Через тридцать минут машина покидает это место. А вместе с ней и милая пара девушек, навсегда попрощавшиеся с этим пристанищем ада.

***

8 мая 1945 года в предместье Берлина Карлсхорсте в 22 часа 43 минуты по центрально-европейскому времени (9 мая в 0:43 по московскому времени) был подписан окончательный Акт о безоговорочной капитуляции фашистской Германии и ее вооруженных сил. Юридический документ, установивший перемирие на направленных против Германии фронтах Второй мировой войны, обязавший германские вооруженные силы к прекращению сопротивления, сдаче личного состава в плен и передаче материальной части противнику и фактически означавший выход Германии из войны. Документ ознаменовал победу советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов и завершение Второй мировой войны в Европе.

***

Как же прекрасно отмечать на календаре год с того момента, как вы вместе. Особенно запоминается легко, когда эта дата — Новый Год. Предпраздничная суета, запах живой ели, стоящей в небольшой квартирке спального района Ленинграда. По радио вещают сколько времени осталось до наступающего года, поют праздничные песни, развлекают людей как могут. Аня режет небольшие закуски на празднование, пока Александра поехала встречать Аниных родителей с сестрой, естественно в статусе подруги. Щербаковой немного страшно, отец с матерью ничего не знают о концлагере, о службе в целом. Знают только то, что их дочка молодец, постояла за Родину. Свою дочку они последние три года и не видели. Не видели слез, множества ранений и душевных терзаний. Аня не знает о чем говорить с ними, не помнит их последнего диалога его сути. Ключ проворачивается в дверной скважине. Щербакова не знает как встречать свою семью, кем сейчас для нее является только Саша. Идет туда только ради нее. А они никак и не поменялись за это время. У отца все та же аккуратно выбритая борода, у мамы длинные блондинистые волосы. Пожалуй только морщин стало больше. Будто у них кто-то умер. Они внимательно оглядывают свою дочку, не верят что это она. Первая отмирает Юлия, прижимая Аню к себе, утыкается в плечо и плачет. Брюнетка даже вначале не понимает, что произошло, стоит в ступоре, а после аккуратно кладет ладони на спину матери и гладит. Отец приобнимает, все больше всматриваясь в лицо Анечки. Яна просто налетает на сестру и целует ту в щеку. Александра же все это время просто стояла в тесном коридорчике и пыталась не подавать признаков жизни, не хотелось портить идиллию семейной встречи. Час. Один час оставался до нового, возможно счастливого года. Все семейство вместе с Трусовой расселись за столом, обсуждая все что угодно, от того насколько начали поднимать цены, до дальних родственников, которых не то что Саша, сама Аня понятия не имела кто это. — Ань, а почему ты нам целых три года не отвечала? Все письма приходили обратно — внезапно решил озадачиться Станислав. Аня опустила глаза на длинную скатерть, свисающую почти до пола. Заметив, как напряглась Щербакова, Саша положила ладонь на бедро девушке, медленно поглаживая. Сейчас Ане нужно просто успокоиться. — Вы наверное не на тот адрес писали — тараторит брюнетка. — А сама что тогда не писала? — теперь ей уже ничего не поможет. Дыхание заметно сбивается. Перед глазами не праздничный стол, а воспоминания из прошлого, что она так старательно пыталась забыть вместе с Сашей последние пол года. Глаза бегают из стороны в сторону, слишком много ненужных вопросов. — Времени не было, извините меня пожалуйста. Я отойду ненадолго — Щербакова выскакивает из-за стола направляясь в сторону небольшой кухоньки, под недоумевающие взгляды всех присутствующих. — Я пожалуй помогу Ане — улыбается Трусова — не скучайте, сейчас я приведу вашу дочку. Саша спешит к нужному помещению. На стуле сидит Анечка, глаза прожигают открытую оконную раму. Пустой взгляд. Это плохо. Дыхание все еще не пришло в норму, а от милой улыбки в начале сегодняшнего дня не осталось и следа. — Анют, ну что ты? — поворачивает на себя девушку Трусова, садится на колени, сжимает ладони Щербаковой в своих, трется головой об родные руки, как кошка — Посмотри на меня пожалуйста, Анечка — брюнетка медленно опускает голову в сторону Саши, немного усмехается с положения своей девушки. Как ребенок ей богу — Пошли в комнату, здесь холодно. — Там не теплее — отрезает Щербакова — Я боюсь, Саш, боюсь снова оказаться там, там где я была чуть больше полугода назад и не надеялась на что-то лучшее. Не хочу туда — начинает вновь беспокоиться Аня — Не хочу! — кричит девушка. Трусова оглядывается назад, вроде никто не идет. И Щербакова готова кричать вновь, но Саша грубо затыкает ту поцелуем. Прижимает ближе к себе, оттягивает волосы, схватка языков заходит все глубже и глубже. Трусова еще сильнее обсасывает губы девушки напротив, кусает нижнюю. Руками тянется к подолу платья, пока Аня царапает шею рыжеволосой. Александра грубо сжимает бедра Щербаковой, тихий стон чуть ли не срывает крышу Саше, но здравый смысл все же пока перевешивает. Трусова тут же отстраняется от девушки, оставляя за собой паутинку слюны. — Не сейчас, Анют, все нормально? Мы можем прогуляться, когда будем провожать твоих родителей — Щербакова медленно мотает головой из стороны в сторону. — Я теперь совсем не хочу гулять, Сашуль — звучало бы невинно, если бы никто не знал контекста этой фразы — Позволь мне сходить сейчас хотя бы в душ — уставляясь кошачьими глазами на девушку умоляет Аня, действительно левый человек бы никогда не понял о чем она. — Не смей. У нас сейчас гости. Тебе стало лучше или посидишь в комнате? — ответа не последовала, заместо этого Щербакова лишь немного обиженно взглянула на Трусову и пошла в комнату, где их уже ожидали родители. Новый год. Праздник наступил очень быстро, почти все присутствующие немного выпили, поэтому семья Щербаковых удалилась спустя час празднования. Фрукты и салаты они оставили девушкам, а сами поехали к тетке у которой они и должны были ночевать. Как только дверь закрылась, позади Ани будто тенью оказалась Трусова. Та начала нежно оглаживать талию девушки, медленно переходя к бедрам. Губы припали к шее, покусывая, оставляя багроватые отметины. Аня немного отклонила голову, оставляя место для нового творчества Саша. Сейчас никого дома не было, значит звукоизоляцию, настроенную в голове можно спокойно отключить. Когда Александра прикусила мочку уха, по квартире раздался протяжный стон. — Что это было, милая? — горячее дыхание обжигает разум, заставляя просто плавиться под руками рыжеволосой. — Не понимаю о чем ты, Сашуль — ох уж это «Сашуль» каждый раз возбуждало все больше и больше. — Что за вольности — Александра медленно проводит языком по солоноватой коже шеи, заставляя Аню снова немного вздрогнуть — Ты же помнишь, что я тебе говорила об этом? — Да — стонет Щербакова, чувствуя как Саша начала сминать подол платья, в попытках притронуться к любимому телу. — Ну что тогда было сегодня, малыш? — молчание, перемешивающееся с тяжелым дыханием и тихими всхлипами. Трусова наконец-то поворачивает девушку к себе лицом. Дышит губы в губы, обдает нежную кожу пламенным дыханием. Аня в ожидании лишь прикрывает рот, заставляя рыжеволосую улыбнуться своему же успеху. Правая рука ложится на шею, водит оледенелыми фалангами по ней, идет выше поднимая подбородок, большим пальцем размазывает почти матовую помаду по лицу. Они достаточно давно прошли этап стеснения, обе почти сразу поняли, что это здесь абсолютно ни к чему, поэтому брали от друг друга в такие эпизоды как можно больше. Левая рука бережно распускает волосы из аккуратного хвоста, пальцы медленно пропускаются сквозь пряди, немного оттягивая за корни, Аня прикусывает нижнюю губу. Слишком долгие прелюдии в такой момент ожидания. Саша видит это, вновь улыбается во все тридцать два, дьявольская улыбка, в контекстах ссор вызывающая ужаснейшие триггеры у Щербаковой. Трусова определенно кого-то тянет за хвост, был бы он у Ани проводила такие манипуляции она зачастую с ней. Хвоста нет, зато есть прекрасные ягодицы, до которых все не могли дойти до ужаса похотливые руки Саши. Ладонь медленно сжимается, приглушенный стон слетает с губ Ани. Ну как же не прикоснуться к таким манящим губам. Трусова неторопливо касается Щербаковой, втягивает верхнюю губу, а сразу же после этого и нижнюю. Темп прибавляется, поцелуй углубляется становится более мокрым. Как только Щербакова немного приоткрывает рот, в него бессовестно врывается язык Трусовой, проходится по деснам, зубам, сплетается с Аниным. Руки чуть ли не рывками пытаются стянуть мешающийся элемент одежды с брюнетки. Платье летит на пол, Саша подхватывает Аню за бедра, несет в комнату. Полная темнота. Но а в принципе зачем им сейчас освещение, но Трусова немного отстранившись от Ани тянется к небольшому светильнику, дающему минимальный свет, зато какой. Лучи падают прямо к Щербаковой на грудь освещая все нужные достоинства, собственно для Саши Аня сама по себе одно большое достоинство. Мокрые, смазанные поцелуи беспорядочно покрывают все тело Щербаковой. Саша кусает белоснежную кожу шеи, оставляет небольшие алые следы. Переходит на руки, целует каждый шрамик, оставшийся от всех небезызвестных событий ее жизни, обводит их языком, сразу же зализывает, будто раскрашивает картинку в детстве. Прикусывает соски, вырывая с Аниных уст гортанный стон вновь и вновь. Услада для ушей. То, как она это делает постоянно срывает голову Трусовой. Пока губы заняты поцелуями плоского живота, пальцы быстро стягивают резинку трусиков, полностью обнажая брюнетку. Одна ладонь ложится на грудь, грубо сжимает, оглаживает и переводит свои манипуляции к соскам, оттягивая, пропуская между пальцев. Вторая ладонь раздвигает ноги, дает новое пространство для губ Саши. Рука Ани сама пытается притянуть рыжеволосую прямо к эпицентру ее желания. Мокро. Трусова и не сопротивляется. Медленно обводит языком половые губы, нагло держа ноги Ани по разным сторонам. Никаких отвлекающих факторов. Стон за стоном, при такой оплате Саша готова удовлетворять потребности своей девочки хоть всю жизнь. В принципе этим она и будет заниматься. Одна рука все же освобождает ноги Ани из заточения. И примыкает к клитору, массируя круговыми движениями. Звуки все громче и громче. Саша говорить ничего не будет, лишь примкнет языком к промежности своей девушки, заставляя ту взвывать все больше и больше. Время поработать пальцами. Трусова медленно вводит два пальца, заставляя Аню саму насаживаться на них, ускоряет темп, целуя то живот, то соски. Хлюпающие звуки смешиваются со множественными стонами вылетающими из замазанного собственной помадой рта. Даже Саша скулит от такой вызывающей картины. Пальцы двигаются все сильнее, а губы тянутся ко рту Ани, немного заглушить собственное. Немного отклоняясь, Трусова сама стонет, прямо в ухо Щербаковой. Самые грубые толчки и по комнате в унисон раздаются гортанные стоны девушек. Прекрасный Новый Год.

***

Растерянный взгляд. Дрожащие губы. Тяжелое дыхание. Она боится. Боится убить ее. Даже убирает подальше пальцы от спускового крючка, чтобы в случае чего случайно не выстрелить. У Щербаковой прямой взгляд и небольшая ухмылка. — Стреляй — тихо, но главное, что собеседник услышал. И она стреляет. Срывается и кажется целая обойма вылетает в небольшое тельце. Аня падает, даже не задыхается в крови, сразу растекается по земле алой жидкостью.

Удар. Острая головная боль. Резкая вспышка цвета.

Она в каком-то помещении лагеря. По стенам размазаны следы крови, вокруг нее надзиратели, точно такие же как и она. Смеются над чем-то, закрывая объект своих наблюдений собственными телами. Трусова пытается их распихать, понять причину этой чертовщины. Чуть ли не налетая на этих бугаев, Александра слишком резко оказывается прямо около устрашающей картины. Аня сидит на полу, уставившись в одну точку. Глубоко дышит. Руки импульсивно бегают по полу еще больше размазывая кровь стекающую с горы трупов, лежащей прямо перед девушкой. Она пытается вытереть вязкую жидкость вперемешку с органами, марает ноги. Губы трясутся вместе с зубами, а окровавленные руки прижимаются еще и к голове. Саша смотрит. Просто наблюдает, как в пустоту. Скулы напрягаются. По щеке катится еле заметная слеза.

Капля падает на пол и вновь будто сильнейшим ударом ее оглушает. Бросает в темноту.

Очередная смена закончилась. Ужасная смена. Как этот ритм жизни приелся. Она не хочет! Не хочет этого! Царапает на предплечья полоски. Белые линии выводят достаточно отчетливо фамилию той, что она избила сегодня сильнее всех. Кровь незамедлительно стекает вниз, расплывается в кипятке, что сейчас обдает тело Трусовой. Согревает что ли. Растворяется на раненной коже, обжигает. Обжигает вновь головной болью. Чуть ли не валит на повал. Валит, но только разум. Не понятно от чего он больше плавится. От температуры воды или чего-то более серьезного. Черные вспышки смешиваются ярко-белым цветом. Мигают. Мигают вместе с картинками посекундно всплывающими в голове.

***

Жар в груди. Как же давно на это сменился привычный когда-то холод и озноб. Руки сжимают темную простыню. Лунный свет освещает стену, старые часы — три ночи. Неплохо сегодня просто рекорд какой-то. Обычно она не выдерживает двух. Возможно она когда-нибудь полностью избавится от этого. Взгляд падает на девушку рядом, что начала сонно размыкать свои глаза от резких движений. Саша пытается гладить ее убаюкивать, но уже слишком поздно. — Снова кошмары — хрипит Щербакова, не требуя ответа. Обнимает рыжеволосую, прижимает к себе, гладит по спине, давно покрывшейся мурашками. Целует плечи, сама пытается успокоить Трусову — Поспи хоть еще чуть-чуть, Сашуль — чуть зевая шепчет Аня, продолжая гладить девушку.

***

Вечер, очередного осеннего дня совершенно обычной жизни. Ветер у водоемов создает особый холод, зачастую приятный. Недавно опавшая листва летает вокруг небольшого каменного мостика. Моросит уже повседневный дождик. На перила небольшой постройки сложили руки две девушки. Одна задумчиво уставилась вдаль, разглядывая относительно недавно созданные постройки. Второй, немного повыше, дела нет до этого, единственный объект ее наблюдения — миловидная спутница. Ее развевающиеся на северном ветру волосы, оторванная пуговица на пальто, слегка приподнятые уголки губ. Улыбается. Одна только мысль отвлекает и от городского шума позади и от дождя, что портил всю атмосферу по мнению рыжеволосой дамы. — Понравился спектакль? — тихо спрашивает Саша, задевая на удивление теплые руки своими уже охладевшими пальцами. — Саш, сколько раз я тебе говорила, чтобы ты носила перчатки. У тебя же так мерзнут руки — казалось бы не обращая внимания на вопрос, возмущается Аня. А у Трусовой и нос замерз и пальцы на ногах, она знает, что Анечка беспокоится, поэтому никогда бы сама не созналась в данном «преступлении» — Понравился спектакль, очень, Сашуль. Никогда бы не подумала, что студенты могут так шикарно сыграть — берет сразу же обе руки Трусовой в свои, трет, пытается согреть. Саша немного растеряно улыбается, рада, что ее ангелу все понравилось, рада, что ее ангел так заботится о ней. Трусова тянется к Ане целует в щечку, заставляя улыбнуться вновь и ее. Поскольку руки были заняты, жмется в плечо Щербаковой, трется носом, точно кот. А Анюте щекотно, немного смущаясь она прижимается к Саше, целует в макушку. — Ты не представляешь насколько я люблю тебя — шепчет куда-то в шею Трусова. — А я тебя, солнце — две девушки стоят на небольшом мостике. Никого за ближайшие пару метров. Только две любящие души, прошедшие слишком много вместе. Они заслужили это счастье.