Изнутри съедает кислота

      Пронизывающую тишину постепенно прерывал подступающий глухой топот. Небольшой участок плитки, покрытый густым слоем пыли и грязи, наполнился тусклым светом едва зажжённого фонаря извне.       Мутное свечение в момент перескочило на полусонную девушку, что провела ночь в бесполезных поисках выхода, попутно стараясь не впасть в спячку, но отягощающая усталость всё же взяла верх. Со временем зрение приобрело прежнюю чёткость, позволяя заметить, как несколько высоких силуэтов в белых халатах, едва видимых сквозь прорезь света, постепенно подаются к ней навстречу. Первой реакцией на происходящее был резкий скачок из положения сидя в хоть на долю подобающий вид для человека, способного себя защитить. Однако спросонья полноценно совершить переход из умиротворяющего покоя в оборонительную позицию, сведения о которой были получены на давних учениях, признаться честно, выходило весьма плачевно. Превосходство в физической силе маленькую и довольно-таки слабую девочку никогда не выделяло, и среди всех остальных желающих обуздать навыки борьбы, практически бессильная на их фоне Коллеи всегда играла роль незначительного соперника, а в особо сладостные дни могла побыть и грушей для битья. Спустя время, стечение обстоятельств и неспособность залечивать столь огромное количество уже заметных ран вынудили использовать неопознанные теоритические знания на практике, что действительно дало результат, а в недалёком будущем приобретённая самоотверженность научила хоть и неумело, но давать полноценный отпор.        И всё же тактика ведения одиночного боя с посредственным шансом на выживание никогда не была её коньком. Последствия отвратительно проведённой ночи в кубе с ноющей болью в пояснице удваивали и без того видимый эффект полной беззащитности. — Нет, стойте! Не подходите ко мне! Что вам от меня надо?!        Кричащие фразы, произнесённые с такой отчаянной долей безысходности, казались полностью проигнорированными. Люди, скрывающие лицо под медицинскими масками, постепенно приближались, загоняя в тёмный угол, дальнейший путь из которого прокладывала только возможность пробить насквозь ближайщий участок стены. Суженные бровки изо всех сил пытались изобразить гнев и злобу, дабы отвлечь внимание от наростающей белизны трясущихся ледяных губ.       В один миг, не давая намека на осмысление, двое мужчин крепким хватом прижимают по обе стороны головы слабые женские руки. Ошарашеный взгляд быстро метнулся на третье лицо, уже успевшее воткнуть дозированную порцию прозрачной субстанции прямо в оголённое плечо.       Мир перед глазами плыл так же, как и ставшие ватными ноги…

***

      Яркий белый свет, исходящий от лампы, заставляет прищуриваясь, но всё же медленно открыть глаза. Истошные гудки аппаратов перетекали волной звука из разных частей помещения, коверкая представление об их источнике. Желание поменять положение отёкшей кисти прерывает кожанная стяжка, перевязанная в три оборота. Давление на тело было настолько сильным, что казалось бесполезно даже пытаться сопротивляться возникшим трудностям. Раскалывающая все возможные надежды головная боль добавляла антуража не меньше, чем нависшие над грудью несколько пар рук, облаченных окровавленными перчатками, что трепетно изучали молодое женское тело.        Состояние, граничащее с повторной потерей сознания, можно было приписать к излишнему переутомлению, однако позже, вместе с постепенно нарастающей остротой проявляющихся ощущений, наступает осознание происходящего снаружи.        Рядом стоящая капельница медленно спускала голубоватую жидкость, что при направленом свечении отдавала бирюзой. Тоненькая трубка шла прямо по латеральной вене вдоль левого предплечья, в то время как полураздетое основание торса вовсю изъятно кровоточило: полосы бордовых потеков пересекали на пути к подстеленной пелёнке бесчисленные, небрежно зашитые мелкие шрамы.        Визуально обманчивое состояние полного погружения в сон пропадало с каждым сделанным вздохом, который с частотой своего повтора становился все более прерывистым. Действие анестетических растворов стремительно обнулялось, возможность вдохнуть полной грудью влекла за собой плачевные последствия. С поступлением новой порции кислорода рецепторы, раскиданные по отравленному организму, начали постепенно возвращать свою чувствительность. Маленькие глазёнки, до сих пор не до конца осознающие суть участия в сомнительном мероприятии, ускоренно бегали по видимому пространству в поисках чего-то знакомого и спасительного, но взамен натыкаются на величественную фигуру, стоящую спиной к операционному столу. — П-помо…        Глубокий вздох и пронесённый на слуху удар сердца.        Секундный оглушительный звон в ушах дал начало отсчёта до полного пробуждения. Учащённая пульсация в висках отдавала глухими ударами и набирала обороты с такой скоростью, пропорционально которой доля тёмно-алой жидкости постепенно покидала организм сквозь вертикально расчленённую дыру вдоль полости живота. Игнорируя помутнения в рассудке, приложив при этом не мало усилий, можно было мельком рассмотреть блики белого света, отражающиеся на выпирающих наружу из прорези внутренностях. При малейшем колебании воздуха в районе глубокого разреза ощущалась лёгкая щекотка, сопровождающаяся по-истине адской болезненностью. С каждым воспроизведённым движением больной организм пробуждал от бездействия свои изначальные функции, не торопясь приводить в порядок сознание. Остаток рассудка, пока что лишенный паники, трубил истошно молиться о неизбежном оттягивании тотального возрождения функционала.        Боковое зрение, всё ещё чудом не потерявшее своё предназначение, улавливает движение ранее замеченного силуэта, значительно отличавшегося от других фигур, нависших, как коршуны, над кровавым мессивом. Заметив весьма немощную попытку призыва о помощи, человек, неспешно оборачиваясь, всё так же неторопливо процедил: — И снова здравствуй, моя дорогая. На долго, как видишь, судьба нас не разлучила. Удивительно, что после пробуждения ты всё ещё можешь говорить.        Надменное лицо, искривленное гримасой невиданного любопытства, осторожно наклонялось всё ниже, приближаясь к окоченевшему практически насмерть телу. — Знаешь, а ведь ты не перестаешь меня радовать, даже спустя столько лет. Другие бы на твоём месте уже давно числились мёртвыми, а ты всё ещё держишься. Прекрасный результат, милая!        Внутренние позывы рвоты усиливались с каждой сделанной прорезью. Тонкий скальпель разделял на части ещё не столь блеклые участки кожи, надрезая кропотливо, аккуратно. Итогом стопроцентного включения в работу нервных окончаний мог бы быть и летальный исход от перенесённого шока, однако, пытаясь отметать сводящую с ума боль, чудилось, что все более внятные мысли наполнены мечтаниями о скоропостижном успокоении. Казалось, что сердце вот-вот остановится и до конца останется совсем не много… — Прекратить подачу наркоза.        Состредоточенные операцией подчинённые в ту же секунду отвлечённо уставились на Предвестника. — Но Сэр, девчонка же тогда… — Заткнись и делай что велено.        Недоумевающие переглядки не прекращались вплоть до решительного подступа в сторону стоящей рядом машины. Всего лишь одно несложное движение — и всем страданиям конец. — Не торопись умирать, Коллеи. Ты мне ещё нужна живой.

***

      Пустота. Ни звуков, ни голосов. Ничего не слышно.        Мельком появляющиеся объекты удваивались в количестве, расплываясь на тёмно-сером фоне. Фигуры, отрешенные от реальной составляющей человеческих тел, изрядно дёргались в конвульсиях, не давая повода для веры в действительность происходящего. Существующее мешалось с фантазийными выдумками, выдавая картинки в ярко неоновом оттенке, заглушая любое сравнение с настоящим. Неспособность сопротивляться мигающим точкам перемешивалась с глухими ударами различных пульсаций, отдавающих либо острой весочной болью, либо в тот же момент отвратительным покалыванием в районе горла. Сопровождаемые истошным криком, точечные силуэты плавно перетекали в неопознанные мигающие фигуры, слабо напоминающие геометрические образы, пролетавшие в памяти из периода беззаботных школьных будней. Усиляющийся и ломающий нежную перепонку ушной звон с невыносимым эффектом действовал на сознание. Крупица оставшегося здравого смысла велела прекратить эпилепсическую пытку, но, помимо внеших факторов заточения сознания, внутреннее «я» перекрывало все возможные пути поступления мозговых сигналов. Положение полной неосознанной апатии перекрыло доступ поступающему кислороду, впиваясь длиннющими когтями в тонкую шею, сдерживая любые побудительные порывы телесных движений. — Что… это… такое…        Перекрытое дыхание застелило разум мутной пеленой, преграждающей какую бы то ни было мозговую активность.       Весь мир, казалось, впал в глубокий сон.