Сам приду и сам вздую

Дружба — это для короля слишком опасная вещь. Дружба кончается перерезанием горла посреди ночи или когда твоих детей похищают и требуют выкупа. Дружба слишком рискованна и небезопасна.

      Гулкий шепот в ушах, от которого перехватывало дыхание больше, чем от этой нескончаемой дороги. Всё, что построено на сомнениях, рано или поздно рухнет. Для них это значило лишь одно, а потому бессчетный раз выдохнув, женщина, услышав позади себя протяжный, отлетающий от стен непонятным комом, засевшим давно в горле, голос, обернулась.       — М-мама… — раздался откуда-то из непроглядной тьмы плаща девичий всхлип.       В ответ лишь протянутая рука — слегка дрожащая, но полностью категоричная — и едва различимый кивок. Маленькая фигурка, будто бы не веря, взглянула на ладонь, чьи пальцы не раз смахивали слезы с её щек, утопали в волнах её непослушных волос, крепко сжимались у нее на плечах. Она посмотрела на пустой коридор, оставшийся позади, словно ища в нём немой ответ на вопрос: «А что будет дальше?». Ждала. Но даже пускай придётся потратить вечность, девушка никогда и не вспомнила бы тот самый миг, когда всё же схватившись за руку матери, помчалась дальше, торопливо и несуразно перебирая ногами, пытаясь успеть каждый раз, срываясь на бег, и шаг за шагом оставляя за собой горькую скорбь по счастью, грусти, веселью, тоске и любви.       Женщина чуть ли не ввалилась в круглую комнату с исписанными вдоль и поперек каменными стенами, неуклюже затягивая дочь за собой, чтобы совершить последний прыжок в неизведанное, казавшееся таким далеким разуму, но таким близким сердцу, что оно неумолимо не прекращало маячить в груди. Распахивая плащ, одним движением выпуская наружу копну рыжих волос, она цепляется пальцами за цепочку, вынимая из-под парчового черно-золотого платья кулон. Фигурка шагает назад, но одного брошенного невзначай взгляда ей хватает, чтобы остановиться, грузно склонив голову к полу. Свистящий звук, знакомый, но заставивший на секунду дрогнуть, разлетелся по комнате. Вцепившись в раскрывшийся обруч, девушка в последний раз заглянула в глаза матери, а она, казалось, заглянула в ответ в её. Ясный отблеск летнего безоблачного неба встретился с густой чарующей тьмой. На мгновение они слились во что-то одно. В то, что было всегда крепкой нитью, связывающей их друг с другом.       Последний прыжок.       Темнота. Свет. Подступающая к горлу тошнота, но не от телепортации, а от ужаса, что они пересекли ту невидимую грань, бок о бок с которой они существовали всё это время в обоюдном согласии. Дух перехватило и, отбросив обруч, женщина прильнула к дочери, позволяя ей, рыдая навзрыд, крепко обхватить ее, сжимая настолько сильно, насколько хватало сил маленьким ручкам. Больше не способна сдерживать тихие слезы, водопадом скатывающиеся по её щекам, она отбросила с фигурки капюшон, и тут же зарылась головой в кудрявые волосы, частичку её самой в ней, такие же рыжие.       Заметив, а может почувствовав, как колыхнулась тень на стене, женщина медленно повернула голову туда, где её взгляд встретила грустная, вымученная улыбка, оставшаяся такой же светлой, как и в последний раз.       — Здравствуйте… — тяжело прохрипел старик, как только женщина, выпрямившись, полностью обернулась к нему, приобнимая рукой дочь, упрямо уткнувшуюся в мамино плечо. — Хорошо добрались?       Та, срывая с себя золотой кулон, через секунду упавший ненужным на пол, ответила без промедлений:       — Нет, Мохошкур.

***

      Деревянный стул со слегка покосившейся ножкой цеплял собой ткань, прикосновение к которой каждый раз отдавало холодком по спине и мурашками по коже. Блеклый коричневый подол ещё никогда не был так мил сжимающим его рукам. Женщина, поглядывая, как дочь, брезгливо скривив лицо, отодвигает в который раз миску с супом, вслушивается в доносящиеся откуда-то очень далеко голоса, в их живое звучание, проносящееся эхом сквозь улочки до самого её уха.       — Ты хоть знаешь кто он? — на свой манер спокойно спросила она.       Сидящий у прикрытого шторкой окна Мохошкур, переплетая в дряблых руках пару веток, только лишь тряхнул длинными белыми волосами, сжав губы так, что те спрятались за густой длинной бородой.       Бросив лишь один выпытывающий взгляд, женщина аккуратно встала, стараясь не разорвать пришитый пару часов назад неумелым стежком шов, и взяла со стола миску, содержимое которой тут же вылилось обратно в маленькую кастрюльку. Девчушка что-то недовольно пробурчала себе под нос, лишь выделив надменным выражением: «Одни кости, да каша».       — И даже этого ты теперь не получишь, — добавила вполголоса женщина, немного передернув головой, будто бы на секунду отгоняя от себя ту тоску, которая глядя на переставшую ворчать дочку, могла возрасти до неуместного и непозволительного чувства.       Не глядя на них, Мохошкур только лишь покачал головой, продолжая беспрестанно выглядывать в темный двор. Он затылком ощущал на себе то один взгляд, то другой, прыгающий с места на места, то решительно сверлящий его насквозь. И как только женщина, сжав кулаки, метнулась было сама к окну, хриплый голос не остановил её, а заставил лишь сходу упасть на всё тот же покосившийся табурет. Чувствуя как вся краска с лица сошла куда-то вниз, разгоняя до бешенства кровь в жилах так, что самым громким звуком в комнате становилось биение собственного сердца, она не поверила собственным ушам.       — Пришёл, — проговорил Мохошкур, наконец-то заметив как на блеклый уличный свет из угла вышла коренастая фигура, различить от сотни иных которую не составляло никакого труда.       Темная чаща леса, где миллиарды огоньков в небе встречались на земле с единственным живым пламенем, согревающим четырех путников, скованных друг с другом тягостным молчанием.       Тишина. Треск дров в костре. Далекий гул животных. Громкое чавканье.       Сморщив нос, запихивая в себя непонятную похлебку, обжигающую рот и от этого не имевшую никакого вкуса, девушка исподлобья наблюдала, как очень большого размера человек, с серой каменной кожей, опустошал уже третью миску. И, подмечая каждый сделанный им глоток, она ощущала пробегавший холодок по спине и невольно снова терялась в догадках, кто или что сидит перед ней.       — Хочешь ещё? — раздался басом голос в тишине.       Не сразу осознав, что встретилась взглядом с этим непонятным мужчиной, девушка ещё сильнее опустила голову к миске, в попытке спрятаться за спадающими на лицо рыжими прядями волос.       Смерив ничего не выражавшим взглядом дочь, женщина ровно ответила:       — Думаю одной тарелки ей предостаточно, — она обернулась к мужчине, набрасывая на лицо тень далекой улыбки, — спасибо.       Тот, кивнув, ничего не ответил.       Тишина ещё более накаляла обстановку. Напряжение, натянутое здесь тонкой стрункой к каждому, стремилось превысить ту грань, за которой осторожное недоверие сменялось откровенной враждебностью.       — Предлагаю, дабы собраться с силами, ложиться спать, — сказал Мохошкур, рукой почесывая длинную бороду, — долгая дорога нам завтра предстоит.       И, взглянув на фыркнувшую девчушку, старик с улыбкой про себя отметил, что та, будь сейчас в обыденной роскошной зале в толпе сверкающих одежек, а не в здешней лесной глуши, которую поневоле делит с немилой её сердцу компанией, непременно хмуро бы добавила, что долгая дорога предстоит им не только завтра. И потому, когда юная леди пыталась изворотливо ускользнуть в темную чащу леса, Мохошкур решил не задавать никаких вопросов, заставивших бы веснушчатые щёчки залиться румянцем, а буйный характер вновь взорваться.       Лишь один взгляд на то, что будто спрятано за темной, свисающей с верхушек деревьев, простыней, с достатком хватало, чтобы ноги сами по себе подкашивались, а ровное дыхание переставало звучать как родное. Нарочно, словно перешагивая свои короткие шажки, широко, девушка прошагала мимо сошедшего со страниц прочитанных ею книг великана, который даже сидя ростом оказывался выше неё, прямиком в лес, совсем не обратив внимания на то, как мать, раскладывавшая их спальные мешки, задумчиво сдвинула брови, когда её силуэт в конце концов скрылся в темноте.       Чувствовала ли дочь излучавший теплую заботу этот нежный взгляд, когда в голове мысль, бьясь одна о другую неустанно скандировали о печали, горести и скорби по самой себе?       Не замечая расстояния, которые торопливо, переступая выступившие над землей корни, разбросанные ветки и скользкую грязь, проделали уставшие ноги, девушка давно перестала задумываться о тех, кого оставила позади, и верила в это всем своим ноющим сердцем, пока грезила, что вот-вот вместе с лесом закончится и кошмар, который так незаслуженно, безобразно, обидно, её обрекли пережить. Она будто бы уже видела размытым слезами взором родное лицо, улыбка на котором стала бы самим воплощением освобождения, таящегося в крепких, но ласковых объятиях, в которых бы бесследно утопал её голосок, восклицавший: «Папа! Папа!». А может и вовсе сотня бессвязных слов, застряли бы в горле, которое уже жжет, режет и терзает фразы самых искренних извинений, за то, что ушла, бросила, обидела, заставила скучать, переживать и, неужели, скатиться по щеке одну слезинку, в тот момент одиночества, ощущаемого без неё невыносимо пустым.       Перейдя на бег, девушка уже словно летела через лес. Руки, плечи, лицо били раскинувшиеся листочки на острых, как игла, ветвях. В ногах разливалась ноющая боль, которая, наверняка, достигла того предела, чтобы перестать ощущаться. Дышать стало невозможно. Красный нос в жалких попытках шмыгал, пока девушка ловила ртом воздух, кое-как наполняющий легкие, и пару скатившихся соленых слез. Она видела перед собой бесчисленный полк многовековых деревьев, которые проложили ей извилистый путь, освещенный лунным сиянием, обволакивающий округу теперь так ясно и четко, что невольно утвердило в правильности собственного пути.       Только вперед. Пока она может бежать, идти, ползти.       Вокруг становится ощутимо легко и свободно. Деревья словно сами сторонятся, может страшатся, а может указывают, куда теперь свернуть. Ветки перестали хлестать кожу, а вместо этого широко раскинулись назад, открывая взору, словно намереваясь рассказать некую тайну, бесконечно-далекий небосклон, на котором раскинулись, словно на темной скатерти жемчужины порвавшихся бус, звезды. На секунду в голове стало до ужаса пусто, а потому так спокойно, что девушка, очарованная красотой открывшегося перед ней вида, ощутила, как земля уходит из-под ног, как тело взмывает вверх и как из уст слетает тихий вздох.       Крутой обрыв. Быстрое падение. Тут же обострившаяся боль. Сковавшая. Овладевшая. Не дающая даже попытки понять, что только что произошло.       Распластавшаяся на земле девушка машинально потянулась дрожащими руками к голове. Что-то болело. Очень сильно. Но не дотронувшись, ладонь замерла в воздухе, точно как и всё тело, обомлевшее от шока при виде стекающих по изодранной коже вниз капелек крови. Губы задрожали. Замыленный взгляд проскользил из стороны в сторону. Вокруг тьма. Она одна в одеянии света, струящегося на неё прямым потоком луны. Насколько далеко она от них? Насколько далеко она от дома? В мыслях пронеслось лишь растерянное «Да». Осталась только она и её бесчисленные сожаления на этой маленькой поляне, съеденной у гущи леса пустотой, и от этого нестерпимая боль, раздирая грудь, ломая ребра, забралась внутрь.       На негнущихся ногах девушка встала на четвереньки, так и застыв, завороженно всматриваясь в то, как её слезы скатываются вниз, опускаясь на травинки, словно утренняя роса. Единение, которое она не ощущала никогда под грудой перлачных стен, в кармашке самого пространства, от кончиков пальцев, зарывшихся в землю, разлилось по всему телу, как река, что нашла новый приток. Сам лес давал ей знаки, говорил с ней, успокаивал. Тишина не была тишиной, а была песней ветра, хором деревьев, серенадой звезд. И с каждой проходящей секундой, она чувствовала, как саму себя, всё вокруг: листочек, сорвавшийся с родной ветки, примятую траву, чьё-то тяжелое дыхание.       Взгляд уперся куда-то вперед. Туда, где тьма оберегала кого-то, кто сейчас был ею самой. Того, кто так же всматривался в неё, как и в себя.       — П-папа?.. — прошелестел охрипший голосок.       Среди деревьев что-то замаячило. Послышался хруст веток, разламывающихся под тяжелыми шагами. И прежде чем фигура наконец-то вышла на свет, девочка уже знала, по терпкому вкусу во рту, по жажде, льющейся по венам, что это не её отец.       Захотелось истошно закричать. Не размениваться взглядами, спохватиться и убежать. Но всё, что могла сделать девушка лишь от страха задержать дыхание, глядя на огромного бурого медведя перед ней. Слюна стекала у него из пасти, пока глаза, налитые кровью, изучали, оценивали, проверяли её. Он знал, как её парализует страх, точно так же как и она знала, насколько он желает её в эту же секунду разорвать на куски. Выстроившаяся между ними связь сковала их в цепи лихорадочного ожидания. И девушка знала, чего выжидает медведь. Но как бы не билась она со слабостью, болью и жаром, постепенно нарастающими во всем её теле, дрожь в руках и коленях сдержать не смогла и, словно кукла, с которой переиграла всякая каприза, клубочком упала вниз.       Неистовый рык и каждый тяжелый шаг медведя, разрывавший своими острыми когтями землю в беге, разлетались вибрацией по земле, прислонившись щекой к которой, девушка, крепко зажмурившись, отсчитывала по своим счастливым воспоминаниям, приближение смерти. Слова. Сотня бессвязных слов, до этого сидевших где-то внутри, полились наружу бурным потоком в шепоте, с которым обычно читают перед статуями своих божеств молитвы. Но у девушки не было богов. Не было кому молиться. А потому единственными, в ком она нашла хоть долю того утешенья в этих страшных секундах, для нее стали родители. Они ведь даже не подозревают, как она сейчас отчаянно обращается к ним, умоляет спасти, уберечь. Совершенно и не подозревают, что где-то в чаще темного Шумолесья вскоре останется лишь её обглоданное тело, в котором раньше истошно билось маленькое сердечко, наполненное невыразимой к ним любовью.       Делая вдох, девушка уже ощущала, что он станет для неё последним. Лапы медведя замахнулись, чтобы одним ударом отбросить её в сторону. Пасть открылась, чтобы позже вгрызться в её плоть, держа путь к ее внутренностям. Медвежий рык ознаменовал — это для нее конец. И только сейчас, сжавшись в маленький комок, девушка нашла в себе силы истошно, перекрикивая зверя, надрывая горло, закричать.       В ушах еще звенело, когда она, раскрыв покрасневшие глаза и дрожа в лихорадке, наблюдала за тем, как медведь с исполосованной глубоким порезом мордой, встав на дыбы, яростно размахивает когтистыми лапами из стороны в сторону, пытаясь задеть фигуру, которая в миг ловко перехватывая его движение, вгрызается острым лезвием секиры ему в шею. Великан с яростным воплем продолжал наносить удар за ударом, всякий раз умело уворачиваясь от безуспешных атак ослепленного и изможденного зверя. Его движения походили на четко выверенный танец, где каждый поворот, взмах, присест, по секундам определяли саму его суть. Ведь теперь здесь охотник он.       Когда неподвижная туша медведя покоилась на краю опушки под тенью повиснувших над ней деревьев, девушка наконец-то привстала на колени. Горячая кровь на её лице, всё ещё обдавала кожу теплом, оставшимся воспоминанием о еще недавно готовящимся её загрызть животное. Она безвольно уставилась на тяжело дышавшего мужчину, который, небрежно протерев лезвие оружия об шерсть своей добычи, зацепил его вновь за спиной и повернулся к ней, пытаясь разглядеть за слоями крови и грязи девичье личико, то самое, усыпанное веснушками и вечно презрительно сморщившееся. Но вопреки тому, что черты её остались всё теми же, перед ним сидела уже не она. Словно мираж развеялся и наконец позволил разглядеть, что за собой тот скрывал уже так давно, что ей самой было достаточно позабыть, ту маленькую девчушку, светло-карий взгляд которой отражал нечто большее, то, что хотелось и позабыть и запомнить навеки.       Великан медленно подошёл к ней, стараясь не нарушать возникшей тишины, и протянул руку, которая заставила своим видом вздрогнуть всё тело, отклониться назад, захотеть отвернуться, а может даже сбежать. Ладонь, протянутая в мирном жесте, но которая минуту назад крепко держала в себе оружие, принесшее смерть существу, чьи страдания до самой последней секундой были и её страданиями, порождает в душе леденящий ужас. Так тяжело и легко одновременно быть не может. Точно так же как и чувствовать сейчас себя живой и мертвой.       Будто бы поняв, а может и вовсе нет и лишь в неведении, мужчина опустил руку. Но, намереваясь уже отойти, он не смог сделать ни шагу. В один момент его ноги обхватила пара маленьких ручек, истошно сжимающих его так крепко, будто бы и правда им хватало сил его остановить.       — Не уходи! — зарыдала девушка. — Не уходи без меня!       Присев на корточки, великан помахал головой и слабо улыбнулся, кладя свою гигантскую ладонь на копну запутанных и грязных рыжих волос. Их взгляды встретились, и ещё задолго до того, как тянущуюся ночную тишину прервал его громогласный голос, девушка поняла, что последует за ним куда угодно.       — Мы пойдем вместе, Венера.

***

      Ясное раннее утро, согревающее промерзший длинной ночью лес теплыми лучами солнца, к которым вместе с бесчисленной зеленой листвой на земле и ветвях, время от времени тянулась тонкая ручка девушки, наблюдавшей, как горящий шар на голубом небе, проскальзывает сквозь её пальцы. В такие моменты легкая улыбка проскальзывала на девичьем лице и всякий раз пряталась за самой из серьезнейших мин лишь тогда, когда вновь угрюмо отвернувшийся великан, высматривающий впереди дорогу или прислушивавшийся к шелесту травы при этом по-смешному хмурясь, не пойми как чувствуя на себе её сверлящий взгляд, вновь оборачивался к идущей у него под боком Венере.       — А это правда, что говорят о голиафах? — спрашивает невзначай девушка, искоса поглядывая на своего спутника.       — А что о них говорят?       Стреляя глазками по сторонам, будто что-то выискивая в лесу, она скрепляет руки за спиной, нарочито излишне выгибая спину.       — Ну, например… что вы детей едите.       Изогнув вопросительно бровь, великан более внимательно, прищуривая глаза, взгляделся в раскинувшуюся неподалёку поляну и ответил:       — Если только похожих на тебя.       Надув губы, которые всё же, не обращая внимания на все старания, ровно через мгновение растаяли в улыбку, Венера издала тихий смешок.       Где-то на ветках пропели свою утреннюю песнь только проснувшиеся запоздалые птицы, греющие свои перышки в льющимся на них солнечном водопаде света. Перебивая их чудную мелодию, Венера звонко произнесла:       — Если и едите, то уж похожих на тебя! — она ткнула пальцем в каменное плечо, вызывая на грозном лице подобие улыбки от её озорного смеха. — Вряд ли на островах, на которых, как рассказывала мне мама, вы живете, найдется хоть один человеческий ребёнок. Так что признавайся, сколько маленьких голиафов ты съел, а?       Постепенно начинает просыпать весь остальной лес, и с высоких веток, с сидевшими на них птицами и прыгающими по ним белками, с тёмных норок, где ютились звери: от лисы до крота, и с самых заковыристых чащ, в которых прятали свой след маленькие стада оленей, он оглядывается на раздающиеся в мирной тиши, задорный девичий смех и гулкий мужской бас.       — Интересно, в племени вы выбираете одного самого хилого или наоборот самого крупного? А может даже ужинаете своими младшенькими? — лепетала вопрос за вопросом девушка, никак не собиравшаяся униматься, пускай и стоило ей обернуться назад, в неё тут же летело сотня маминых замечаний, в особенности остро-воспринимающей ей перенятый, кое-когда неуместный голиафий жаргон.       Прытко оглядев округу, Венера подмечает, как в небе, где его раскрывают верхушки деревьев, солнце прячется за кудрявыми облаками.       — Ох, — восклицает она, вновь переводя взгляд на великана, — значит ты мог съесть собственную сестру или своего брата! — тут же девушка вновь заливается безудержным смехом и, заметно отстав, чтобы не иметь возможность толкнуть его самодовольно в плечо, просто смахивает выступившее слезы с ресниц. — Негодяй!       Идущий впереди великан, до этого размеренно делая привычные для него огромные шаги, застыл. Почуяв неладное, Венера остановилась чуть поодаль от него, пытаясь унять пробравший её хохот и скрыть залившиеся румянцем щеки. Она невольно стала всматриваться куда-то вперед, выискивая поджидающую их опасность за каждым деревцем, попыталась даже прислушаться к тишине, но выходило лишь услышать доносящиеся до неё неторопливые шаги отставших от них на пару метров.       Ровно в тот момент, когда оставалось мгновение до тех пор, пока волнение не возьмет над ней вверх, и она не бросится к голиафу с льющимися из уст вопросами, как тот заговорил с ней сам. Его голос привычно громогласно разнесся по лесу, а на обернувшемся лице, вынуждая сжаться всё внутри, загорелись неясным пламенем две пары глаз, в силу прожечь взглядом любую плоть и материю:       — У меня нет братьев.       Великан неспешно пошел дальше, словно ни обомлевшая девушка, ни подошедшая к ней с вопросами мать и ни смотрящий ему вслед прищурив глаза старик его не интересовали. Будто они стали сейчас ровно теми тремя незнакомцами, которых он встретил в ветхой убогой лачуге. Заказчиками, отличившихся для него особенным заданием.       Дальнейший день прошёл в той самой тишине, от которой Венера будто бы успела уже и отвыкнуть. Шум, до этого заливавший уши лишь собственным смехом, теперь был наполнен прежним шелестом листьев и свистом проскальзывающего между ними ветра. Разговоры с мамой или Мохошкуром всегда оказывались недолгими, потому как всегда заканчивались одинаково. Даже прежняя раздражительность, бывшая ей путником несколько дней и к которой девушка всегда припадала, спала на нет, словно неменяющийся пейзаж способен усыпить в ней эту черту. Возможно, она и правда начинала свыкаться с мыслью о будущем, когда оно теперь не казалось столь далеким и расплывчатым, а пускай и вовсе не стало сказочным, возымело свои характерные черты.       Бродя по тропе, на самом деле пролегающей насквозь лесной гущи, и, наверное, имевшую границы лишь условные, Венера пересчитывала ягодки на кустах, у которых они время от времени останавливались, разглядывала непобоявшихся к ней подойти зверюшек, и, томясь, изучала лес, пытаясь подметить любое ускользающее до этого от неё различия в почве, коре деревьев и цвете листвы.       Пусть сама того не искала, девушка заслушивалась рассказами Мохошкура, который быв для неё всю жизнь учителем, не смел умолчать о свойствах для здоровья или наоборот жутком вреде некоторых корений, трав и цветков, приглянувшихся девичьему взору более остальных. Но стоило поймать себя на одном из таких моментов, как она тут же не удерживаясь, махнув рукой, уже сама молвила обо всём, что знала. И когда наступил вечер, Венера, грея протянутые к костру руки, пыталась вздернутым вместе с подбородком носиком скрыть то, что полностью вытрясла из себя за один день весь подаренный ей матерью учебник из-за чего и начала аккуратно повторяться.       — Продолжим наш разговор завтра, Венера, — сказал Мохошкур, кулаками потирая уставшие глаза. — Мама вот давно уже заснула, и нам пора бы, если не хотим сойти с ума однажды.       — Хорошо, дядя.       Быстро поднявшись с камня, Венера бережно отряхнула платье, возымевшее для неё ценность после того, как ночная прогулка и встреча с медведем чуть было не оставили её вообще без него.       — Но завтра обязательно продолжим, я ещё многое не рассказала, — добавила девушка, оборачиваясь к Мохошкуру, который пропустил мимо ушей её маленькую ложь и смотрел куда-то впереди себя.       Замявшись, Венера заправила прядь спутанных волос за ухо и проследила за взглядом старика, уже сжимая пухлые губы от того, что знала на кого тот направлен, ведь сама небрежно поглядывала за сидевшим на самом краю поляны великаном.       Та пара лет, бывшая всего лишь тянущимися безмерно долго часами, выводила из себя хрупкое равновесие между пустыми попытками завести разговор сегодня с этой каменной глыбой, будто бы в миг потерявшей всю былую жизнь. В кои-то веки этот ужасный день подходит к концу, а поэтому, не медля, она уже было развернулась идти к спальному мешку, как тихий старческий голос с ней заговорил:       — Мы все склонны не замечать сходства между нами.       — Ты про что, дядя? — вскинув бровь, спросила Венера.       — Каждый полагается на своё несчастье, забывая при этом, что каждый из нас несчастен по-своему, — продолжал Мохошкур, повернувший голову к рыжеволосой девчушке. — Никто не разуверится в том, что только его работа нестерпима, что только его окружение вокруг — одни глупцы да жулики, и что только его семья ужасная, пока обстоятельства не убедят этого страдальца в обратном.       Легко приметив непонимание, сияющее пламенем костра в девичьих глазах, Мохошкур медленно встал под завывание ветра, ненадолго поигравшего в седой бороде и полетевшего дальше скитаться меж стволов деревьев и ветвей кустов, и легкая улыбка расплылась у него на лице, когда его ладонь коснулась хрупкого плечика.       — Обстоятельства или один нужный разговор…       Простояв в одиночестве с пары минут, когда холод стал мурашками пробегать по коже, а глаза слипаться постепенно с затухающим костром, Венера взглянула на небо за макушками деревьев. Разбросанные по нему всё те же звезды, обыкновенно в ответ глядели на неё, наверняка, для них такую же маленькую рыжую точку вдалеке. Всё осталось по сути прежним, но в корнях, глубоко, где глазу и не видать, изменилось. И ощущая это кончиками пальцев, макушкой и сердцем, девушка вздохнула и направилась к тому, кто точно так же, как и она сама, приживался к новому существу внутри.       Великан даже не взглянул на вставшую около него Венеру, а та даже не произнесла ни слова. Оба просто глядели в простирающуюся перед ними темноту леса. Оба просто слушали тишину.       — Моя семья непростая, — прошептала наконец девушка, будто бы боясь не того, что эти слова могут услышать другие, а что их может услышать она сама. — И я не знаю, как буду справляться с этим.       Только теперь великан пошевелился, понимая, что, даже не глядя, знал, куда ненароком бросила взгляд Венера, которая всё ещё противилась этому всем своим нутром, направляющим свои силы на то, чтобы продолжить быть слепым. Он нерасторопно повернул голову в направлении костра. Рядом с ним, под свет угасающего огня, лежали три спальных мешка, в одном из которых безмятежно спала рыжеволосая женщина, рука которой мирно покоилась на уже заметно выпирающем округлом животе.       — Я никудышная дочь, — хмурясь, произнесла Венера и обернулась опять к лесу, — а сестрой буду ещё хуже.       Храня тишину, в ответ голиаф лишь кивнул, то ли соглашаясь, то ли что просто услышал.       — Но ты мне соврал, — ровно проговорила девушка, разрезая непривычным самой себе голосом пространство. — Соврал, когда сказал, что у тебя нет братьев.       — Нет.       — Да.       Светло-карие глаза взглянули на него с прежней прыткостью, способной выведать любую из хранящихся на этой земле тайн.       — У меня были братья, — не выдержав, прошипел великан и, сдерживая нахлынувшую из ниоткуда ярость, скрестил пальцы рук, — теперь их нет.       Последние сказанные слова разнеслись намного дальше их двоих, и пока они ещё где-то отзывались эхом меж крон деревьев, нервно скрежеща зубами, он ждал, словно бы в наказание самому себе за то, что поддался слабости и отрекся от немоты, заядлых вопросов, ответы на которые, ещё не приевшись, раздражали, кололи и угнетали. Но, стоило ему только услышать внезапно въевшиеся в его голову слова, неприходящие до этого никому из вопрошающих, великан обомлел.       — Какими они были?       Перед глазами стали вырастать знакомые образы, места и события, в памяти слипшиеся воедино одним замечательным понятием, характеризующим их как ничто другое лучше, как «детство». Будто вновь переживая моменты из своей жизни, голиаф не мог молчать, а потому заговорил, погружаясь в глубину оставшихся для него доступными записей прошедшего в большущем архиве воспоминаний. С чего-то приходилось стряхивать пыль, находя за ней лишь расплывчатые образы, к которым свойственно по природе что-то привирать, а некоторые теплились, выжидая скорого возвращения, в излюбленном уголке, оставаясь такими, какими они были от начала и до конца, хорошими или плохими.       — Тебе бы понравился Иль. Его все любили, — продолжал великан с улыбкой. — да и сейчас любят, что уж там. Добряк каких уже не сыскать. Ну и смышленый, не то что мы с Икдрасом. Вот с ним то вы бы спелись. Как и ты — всё по-своему и никого не слушать.       Расположившаяся на траве рядом и положив подбородок себе на колени, Венера закатила глаза, и, с такой же ясной улыбкой на лице, представила перед собой двух великанов, о которых, потеряв счёт времени, слушала и ни за что не посмела бы перебить этот долгий рассказ. Похожих, но таких разных. Рядом друг с другом они походили бы на каменную стену, за которой она могла в случае чего укрыться от врагов, от бури или просто почувствовать себя в спокойствии. Одновременно с этими сменяющими друг друга образами, возникло и страстное желание узнать как бы эти двое сейчас смеялись, припоминая все те детские истории, злились, когда их брат безбожно привирал, или грустили за мгновенья, утерянные в петле жизни, которую не повернуть вспять. И с каждым разом, приходившее, словно новое, осознание несбыточности этих грёз, вгоняло в безутешную тоску по ним, а поэтому, чтобы избежать нежелательного выплеска, Венера поспешила отметить:       — Если мы с Икдрасом и правда похожи, — произнесла она, на миг запнувшись об уместности говорить так о том, кого уже и нет, — то мы бы с ним точно не поладили.       От этого, лишь усмехнувшись, голиаф внезапно стал намного тише. Он выпрямился, взглянул куда-то в сторону и вздохнул — легко и свободно, впуская в легкие свежий прохладный воздух. Поглядывая на него краем глаза, Венера к удивлению не чувствовала тревоги, повседневно приходившей к ней каждый раз в моменты затишья до этого неумолкающего разговора. Словно сейчас они оба давали выговориться тому молчанию, завидно имевшему волшебную силу передавать намного больше смысла, чем обыкновенные слова.       Будто бы вымерив, что наступил ровно тот час, великан вытащил из-под доспехов висевший на веревке медвежий коготь, где каждую царапинку на нём, по которой привычно проходила подушечка большого пальца, он знал наизусть.       — Что это? — спросила Венера, пытаясь разглядеть повнимательнее вещицу, протянутую к ней в огромных ладонях.       — Раньше я думал, что это делает меня вождём, — проговорил голиаф, рассматривая амулет, который скромно подсвечивал лунный свет. — Но сейчас, когда я остался один, без племени и семьи, я понимаю… — он сжал кулак и вновь отвернулся, оставив Венеру в растерянности застыть. — Здесь это просто медвежий коготь, а я никакой не вождь. Я в целом — не знаю кто.       — Но он же тебе важен, — произнесла девушка, наблюдая как взгляд великана вновь пробежал по изгибающимся под натиском ветра травинкам.       — Сам он не имеет никакой цены, — твердо сказал он, выверенным движением пряча коготь обратно под слои одежды.       И только сейчас Венера заметила, как на самом деле этот мужчина перед ней, с невысказанным прошлым и ещё недописанным будущем, устал. В том, как тяжело вздымаются его плечи при вдохе и как легко он скользит взглядом вокруг, уже не пытаясь за что-либо зацепиться, читалась разбитость.       Девушка не знала его, а он не знал её. Они были друг для друга незнакомцами. Было ли у них право узнать больше? Нет. Но, сидя здесь, вдали от дома, или того, что они просто привыкли им называть, они были похожими, и тогда это казалось намного важнее.       — Запомни, Венера, — сказал голиаф, — береги то, что у тебя есть. Дорожи этим. Борись за это до конца. Не позволяй никому и ничему это у тебя отнять, потому что в миг, когда ты всё потеряешь, — он взглянул ей в глаза, после чего мотнул в сторону давно потухшего костра, — потеряешь и саму себя.       За всё то время, когда весь проделанный путь словно шел врозь с родным человеком, на которого каждый раз было так невыносимо смотреть, Венера впервые почувствовала необходимость разглядеть в темноте те самые черты, выученные ею наизусть, почувствовать вновь внутри разливающееся струйками тепло, при одной мысли о том, что рядом она — мама. Девушка никогда до конца не осознавала всю суть, прячущуюся за каждой принадлежавшей исключительно ей улыбке, за каждым взглядом, неотрывно наблюдавшим только за ней, за каждым словом, сказанным лишь для неё. Не понимала насколько много безвозмездно, превозмогая и отчаянно, она получает. Ровно и столько не понимала, как ей это было важно.       Венера любит маму, любит папу, но без всякого сомнения знает и ещё одно — она никогда не позволит одному из них страдать от другого.       — Я обещаю, — сказала девушка, полная решимости, сжимая в кулаки холодные руки, — я буду бороться, Рэм.

***

      Прерывистое дыхание, от которого уже жжет в груди. Подгибающиеся ноги, ставшие невыносимо тяжелыми. Судорожно бегающие по сторонам глаза. Желание оглянуться останавливает чувство, сжимающее голову в тиски так, что виски начинают пульсировать в такт мерцающей от света молний округи. Тот самый всепоглощающий всякий здравый рассудок — страх.       — Мама, нельзя останавливаться, — кричит Венера, когда повиснувшая на её плече женщина в который раз замерла перевести дыхание. — Нужно идти дальше!       Женщина видит, как из глаз дочери ручьем льются слезы, как потрескавшиеся губы, умоляющие продолжать следовать за ней, дрожат, и как с её побледневшей кожей контрастирует багрового цвета пятна, размазанные хрупкими пальцами по всему лицу. Она пытается крепко сжать её маленькую ручку в надежде успокоить, придать храбрости, но озноб пробирает всё сильнее, а ладонь, не поднявшись и на сантиметр, вяло падает обратно. Мучительный кашель вновь пробирается к горлу. Ноги подкашиваются, и женщина, увлекая за собой дочь, падает навзничь. По подбородку вновь стекает каплями кровь, и, не выдерживая видеть её, Венера зажмуривается, поднося голову матери к груди.       Безутешные слезы прерывает ладонь, легко касающаяся спины, и Венера безысходно перекладывает бьющееся в лихорадке тело матери в заботливые руки Мохошкура. Пот стекает с его лба, но он ревностно осматривает её рану, непрекращающую пожирать её всполохами своего адского пламени.       — Ты же поможешь, дядя? Поможешь ей? — сквозь дрожь шепчет Венера и со всей прыткостью вжимается в плечо запыхавшегося Рэма. Тот смотрит на старика и молчит.       — Нужно время, — кратко отвечает Мохошкур и отводит свой поблекший взгляд туда, откуда они вместе с великаном прибежали с минуту назад. Понимает, что времени у них нет.       Будто читая его мысли, голиаф громогласно заявляет, сбиваясь, чтобы перевести дыхание:       — Нет у нас… времени, — и кладёт свою большую ладонь на рыжую макушку. — Но я его для вас… достану.       На миг Венера замирает, не понимает или просто не хочет верить. Только её дрожащие руки смыкаются сильнее, удерживая великана намного крепче прежнего. Он этого не замечает и продолжает смотреть на Мохошкура, который, шепча что-то одними губами, ласково гладит по голове женщину, провалившуюся в глубокий сон.       Бесконечный шум. Капли бьются о листья, спадают по ним на сырую землю. Гремит гром. Сверкает молния, делая четкими их образы. Мохошкур поднимает голову. Его лицо не выражает ни усталости, ни печали. Для них не осталось места. Оно выражает «ничто».       Встретившись с ним взглядом, Рэм уверенно кивает, словно это движение может послужить тому ответом. Ответом на незаданный вопрос, который старик то ли был не в силах задать, то ли не в силах был услышать давно предугаданные на него слова. Но, даже пускай и из легких вырвался тихий вздох, а раскрытые что-то сказать губы сомкнулись за седыми волосками промокших усов, голиаф без сомнения разглядел в потускневших глазах почтительную благодарность.       Одним движением достав откуда-то из закромов своей заросшей мхом сумки деревянную флягу, Мохошкур протянул её Рэму, но ровно перед тем, как тот намеревался за ней потянуться, Венера перегородила ему путь.       — Нет! — истошно закричала она. — Ты не будешь это пить!       — Венера, так надо… — попытался выступить Мохошкур, но рыжеволосая девушка лишь замотала голову в нежелании слушать дальше.       — Нет, нет, нет! — опухшие от слез глаза взглянули на Рэма, будто в мольбе, которая призвана остановить сей сущий кошмар. — Я знаю, что это. Я знаю, что это заставит тебя нас забыть! Дядю, маму… меня!       Видя, как её крики, просьбы и слезы ничего не меняют в выражении этого грозного великана, Венера почувствовала, как всё внутри неё закипает, восстает против этой каменной глыбы, которую ей не суждено пробить. Смотря в эти равнодушные глаза, девушка даже не заметила, как сжатые до боли кулаки, стали колотить в голиафью грудь. С каждым нелепым ударом кожа на руках горела, а слезы, непрекращающие литься из глаз, становились всё горше от осознания, что даже этим невозможно до него достучаться. Постепенно разъяренные рывки становились плавнее, и в конце концов сошли на нет в момент, когда руки сползли вниз, а девичий лоб прикоснулся к месту на груди, на котором не осталось ни следа от её ударов.       — Не бросай меня…       Опустив взгляд на рыжую макушку, дрожащую на его груди, Рэм, часто моргая от катящихся в глаза холодных капель дождя, сказал:       — Я не бросаю тебя, Венера, — и, отодвинув её от себя, он крепко сжал дрожащие плечи в своих огромных руках. — Я защищаю тебя.       Они смотрели друг на друга, казалось, безмерно долго. Но как только Венера потеряла его взгляд, она осознала насколько нелепо малым был этот миг.       — Возьми за работу, сынок, — сказал, подходящий к Рэму, Мохошкур, тут же вложившивший в голиафьи ладони несколько увесистых холщовых мешочков. — Этого хватит, чтобы начать новую жизнь, — добавил он, встретив на себе помрачневший взгляд, — в тишине и покое.       Когда трое совершенно незнакомых людей уходили куда-то далеко вглубь леса, пока где-то недалеко позади за ними следовала их погибель, Рэм смотрел им вслед, пытаясь запомнить навечно фигуру странноватого старика, самым обычным в котором оказались лишь его животные лапы, загадочную женщину, таившую за собой далекое прошлое, которое никому не суждено было познать, и рыжеволосую, своенравную, часто плачущую и добрую девчушку. Выпив содержимое фляги до дна, он не мог поверить, что позабудет их.       По телу разлилась непомерная до этого сила. Будто бы недели непрерывной ходьбы вместились в секунду, за которую он успел разве что сделать один единственный шаг. Потому, наконец-то увидев малочисленный отряд из темных рыцарей и странных фигур, скрывающих своё нутро под плащами, голиаф встретил их двумя секирами и прокричавшими гулко сквозь раскат грома словами:       — За семью.       Спотыкаясь о собственные ноги, Венера бежит за Мохошкуром.       В её голове мысль бьется одна о другую, стоит хоть на секунду взглянуть на лицо мамы, которую сейчас тот несёт на руках. Она слышит далекие крики, взрывы, и всякое чувство в ней вспыхивает ясным огоньком.       Тяжело дыша, Венера останавливается.       На секунду её мир разрывается на части. Мохошкур оборачивается к ней и впервые она замечает не прикрытую ничем тревогу на его лице. Он смотрит на неё в ожидании. Девушка молчит. Исчезают все звуки и она слышит лишь только стук собственного сердца. Оно бьётся в бешенном ритме, заводя, унося, затаскивая её саму на грань своих и чужих сомнений. Венера готова ступить шаг вперёд, но из беззвучного омута её выхватывает протяжный жалостный мамин стон, который бросает в холод, и за которым следует охвативший её всю пожар.       Мохошкур потеряно машет головой, но Венера срывается с места.       Хватая ртом воздух и глотая залетевшие капли дождя, заменившие ей теперь соленые слезы, она бежит назад по скользкой грязи, в которой вязнут её ботинки и пачкается подол дешевого некрасивого платья. Её никто не останавливает — знают, что не смогут. Казавшееся вечностью бегство заканчивается. Совсем уже близко слышится сквозь гром и шум озлобленный великаний рык, и в нескрывающемся безумстве на лице сама по себе расползается улыбка. Знакомый терпкий вкус на языке. Разливавшаяся по венам жажда. И одно жуткое желание.       Выпрыгивая из темноты леса, под блеск осветившей на мгновенье её угрожающую тушу, медведица свирепо набрасывается на перлачный плащ, не выпуская его из пасти до тех пор, пока тот, кто скрывается за ним не прекращает свой истошный вопль.       Налившиеся кровью глаза видят вторую фигуру, которая пятясь собирается вскинуть руку для своего заклинания, но клыки тут же вцепившиеся ему в глотку работают намного быстрее, и голова летит в сторону, пока тело тряпичной куклой валится вниз.       Она чувствует, как острое лезвие пронзает её кожу то тут, то там. Ежесекундная боль пронизывает всё тело, но заполонившей весь разум ярости наплевать. Медведица слышит, как отчаянно кричит солдат, через секунду в голову которого будет засажена одна секира. Чувствует своими клыками, деснами и языком, как пульсирует и дрожит плоть от парализующего страха, в одночасье сменяясь гримасой застывшего ужаса на мертвом и обезображенном лице.       Когда тишина вновь обретает пространство вокруг них, оно тотчас становится для ушей, в нее не верующих, среди горы истерзанных и размозженных трупов, чем-то посторонним.       Они остались вдвоём. Друг против друга.       Испачканный с головы до ног в чужой крови, тяжело дыша, Рэм смотрит на застывшего в пару метров от него медведя. Он пытается заглянуть в глаза кровожадному животному, распознать что не так в этой звериной шкуре, минуту назад терзающей людскую плоть, а теперь с опасным миром стоявшей перед ним.       Но в попытках найти больше ответов — становится лишь больше вопросов.       Размеренно закрепляя секиры, привычно за спиной, голиаф сначала разводит руками в стороны, наблюдая за не последовавшей реакцией медведя, и после чего живо поднимает кулак вверх и одним резким движением бьет себя в грудь.       — Спасибо, — шепчет мужчина одними губами.       Дождь стекает по жесткой и грязной шерсти вниз, смывая с морды багряную кровь. Венера долго наблюдает в пространство между деревьями, где уже с пары минут назад растворился в непроглядной темноте Рэм, который больше её не помнит.       Легкое дуновенье ветра, забравшееся под теплое одеяло и тут же покрывающее всю кожу мурашками, принесло с собой тяжелое пробуждение. Слипшиеся веки еле открыли свои глаза приглушенному свету, проскальзываемому в самобытную комнатушку через узкую щелочку. Венера поежилась от неприятных ощущений, тут же сковавших всё её тело в момент попытки привстать, но звуки, доносившиеся эхом по каменным стенам тревожили: казалось, что это чьи-то шаги, чей-то тихий голос, чьё-то сдавленное дыхание.       Переставляя непослушные ноги, девушка, хватаясь руками за шероховатую каменную стену, брела по единственной предложенной ей дороге — прямо к свету. Она чувствовала его ещё до того, как увидела воочию сгорбленный тяжелый силуэт, гревшийся около костра. Знала, что он будет здесь один. А потому, как только их взгляды встретились, она хрипло произнесла:       — Где мама?       Вглядываясь в её усыпанное прекрасными веснушками лицо, Мохошкур беззвучно встал и неспешно, взяв её под локоть, направился по широкому закругленному туннелю наружу, где ранее утро раскрашивало своими солнечными лучами чащу густого леса. Прохладный воздух тут же зарумянил щеки, но Венера упрямо продолжала идти дальше, отмеряя учащенным сердцебиением минуты на бесконечной тропе, приведших их двоих к маленькой полянке.       На ней бушевали своими красками дикие цветы, парочка кузнечиков прыгала меж высоких травинок, разбрызгивая росу, а незаметный колючий ежик, лишь увидав кого-то, тут же ринулся бежать на своих маленьких лапках. Но, несмотря на раскинувшуюся перед ней жизнь, лицо Венеры вытянулось. В недоумении она беспомощно обернулась к Мохошкуру, который, пряча свой мрачный взгляд, тут же от неё отвернулся.       Лес как будто в миг погрузился в молчание.       До конца не веря в то, что это действительно реально, Венера нетвердыми шагами подошла к разрытой земле, лежавшей заложенным камнями бугром в центре этой сказочной поляны. Взгляд скользил по этому пустому клочку почвы, всматривался в него, но никак не мог зацепиться хоть за что-то. Разум противился этому, вынуждал отвернуться, забыть, сбежать. Но Венера медленно опустилась на колени перед свежей могилой человека, который больше не отзовется на её хрупкое:       — Мама?..       Руки сами заскользили под сырую холодную землю, пока голова припала к ней, будто бы в мольбе. Сердце грезило броситься в родные объятья, зарыться вместе там, на глубине, воссоединиться в мире, который освободил бы их от пережитых страданий.       В горле встал ком. Глаза защипало от слёз. Тело задрожало.       В тишине лесной поляны, где-то вдали от чужих глаз, Венера одиноко завопила, пока разрастающаяся боль отрывала своими когтистыми лапами от неё куски, выгрызала острыми клыками всё внутри, бездушно кромсала на части её сердце.       Ветер уносил сдавленные всхлипы, а соленые слезы впитывала земля.       Её жизнь была сказкой, последнюю точку которой безумный творец поставил здесь.       Уже сидя у костра, огонь которого обдавал лишь холодом, Венера бесчувственно смотрела на засевшую под ногтями грязь, пока излишне суматошно, хлопотливо Мохошкур варил что-то перед ней в глубоком котелке.       Молчание наполняло этот день, клонившийся ко сну. Слова на языке стали будто чужими, да и, может быть, они и вовсе уже лишние с этого момента. Когда Мохошкур протянул девушке деревянную плошку, та лишь махнула головой.       — Выпей, Венера, — произнёс старик, насильно вкладывая в девичьи ладони миску. На секунду, когда Венера бросила на него, полагавший быть недовольным, взгляд, но тот оказался лишь пустым зеркалом, отразившим мрачное старческое лицо, в котором в залегших под глазами синяках и глубоких морщинах показалось, что засело мучительное раздумье. — Так будет лучше.       Замерев на некоторое мгновение, вглядываясь в мутную теплую жидкость, наполняющую плошку до самых краёв, Венера задумчиво вспоминала, уже казавшимся далеким прошлым, мамин настойчивый взгляд.       — «И даже этого ты теперь не получишь», — произносят сами по себе губы, и девушка залпом выпивает все содержимое.       Мохошкур отчего-то вздрагивает, но украдкой уже подносит вторую, третью, четвертую плошку.       А вместе с тем постепенно содержимое становится всё холодней, приобретает вкус. Жидкость всё продолжает разливаться по горлу, а с ней невольно в голову закрадывается мысль, что всё будет хорошо. Тот самый день, выхвативший родной рукой её из пут отраженных сетей, бесконечная дорога, которая вела своих неведующих путников в капкан, смех, слезы, страх — память о них начинает смягчаться, делая всё таким неважным, таким пустым.       — Я… я… вздую его! — вяло смеётся в полусне Венера, пока Мохошкур ласково гладит её по рыжим волосам, стараясь, чтобы ни одна его слезинка не потревожила чудесного забвенья.       «Так будет лучше» — неуклонно повторяет он сам себе, перебирая в воспоминаниях каждую их встречу, перелистывая словно книжные страницы года, как рыжеволосая принцесса взрослела на его глазах.       Она дарила счастье своим родителям, а они в ответ дарили ей ту любовь, которую у неё никто не вправе отнять. Он вернёт её туда, где её ждут. К тому, кто так яростно хотел её вернуть.       Это место для призраков, а ей ещё слишком рано умирать.       — Передай отцу, — шепчет Мохошкур и едва касается губами горячего лба Венеры, чтобы ни за что больше не потревожить её зыбкий покой, — что я сам приду и сам вздую.       Портовый город Храморра.       Очнувшаяся в рыбацкой лодке у причала, рыжеволосая девушка растерянно оглядывается по сторонам, бродит среди прохожих, замирает под светом уличных фонарей.       Прогуливающиеся по набережной горожане не обращают на неё внимания. некоторые пьяны, что не видят, другие не видят так, словно пьяны.       Рядом стоит таверна «Морское брюхо», из дверей которой вываливается крупный мужчина, и в голове девушки тут же проносится слово «великан». За ним следом выбегает, размахивая руками, невысокий мужчина, в очках и с густой бородой. Оборачиваясь к нему, великан несвязно произносит.       — Завтра — всё верну.       Поправив свою красную бандану, тот машет на прощание рукой, разворачивается, и, не обращая внимание на возмущение старика за его широкой спиной, развалистым шагом бредет прочь.       — Икдрас! — кричит ему вслед мужчина, но после, лишь махнув рукой, скрывается за дверью своей таверны.       Рыжеволосая девушка вздрагивает.       То, отчего сейчас закололо в груди, просит её закричать. Голова раскалывается, когда произнося про себя это имя, девушка не понимает откуда его знает. Перехватывает дыхание. Нужно бежать за ним, выведать почему это так важно. Но сделав только лишь один шаг, она чувствует на себе пару рук, цепкой хваткой сжавших её плечи.       Оглядываясь, девушка видит зияющую пустоту под капюшонами, тихую опустевшую набережную и яркое звездное небо.       Серебряная луна.       Где-то в глубине Шумолеского леса она одна освещает в ночи его драгоценности.       Беря на руки спящее дитя, старик с длинной белой бородой дрожит, но постепенно разум его проясняется. До этого отринувший всё сущее, он смиренно принимает и возносит вверенный ему крест.       Он глубоко кланяется, разросшемуся на маленькой усыпанной цветами поляне, золотистому дубу, корни которого где-то прибивают камни, а толстые ветви принимают на себя щебечущих птиц.       Благоговейно, всматриваясь в верхушку этого могучего дерева, старик произносит:       — Я уберегу тебя, Агата.

Это правда тот редкий случай, действительно… Видите ли, Мохошкур сильно отличается от всех кого я знал, и к тому же знакомы мы с ним неприлично давно для того, чтобы не называл я его другом. Боюсь, что таких долгих взаимоотношений у меня вряд ли с кем найдется.