Доверие за доверие

С тех пор, как Эрвин и Леви стали встречаться официально, в их общении на работе ничего не поменялось. Оба полностью сосредотачивались на делах, было не до нежностей. Только иногда Леви приносил Эрвину чай и разминал плечи и шею, ворча, что Эрвин себя загоняет, а Эрвин тайком бросал на него взгляд — любующийся, нежный, благодарный — или незаметно проводил ладонью вдоль спины, проходя мимо. Всё прочее — в свободное время. Ну, или в последние часы, когда на Разведкорпус уже опустилась тьма, база затихла, окутывая чувством, что их никто не потревожит, и о работе уже совершенно не хочется думать. Эрвин скользнул усталым взглядом по строчкам отчёта о поставках и потёр воспалённые веки. — Скоро закончу на сегодня… Леви? Леви утомлённо откинулся на спинку диванчика в его кабинете и неспешно пил чай. Диванчика, к слову, тут не было ещё пару недель назад. Как и шкафчика с разными сортами чая и керосиновых ламп — раньше Эрвин всегда оставлял верхний свет, но заметил, что у Леви часто болят и воспаляются глаза, и ему явно приятнее в мягком полумраке. — Тебе совершенно необязательно ждать, пока я закончу, если ты устал. Ты можешь идти домой и отдыхать, — сказал очень мягко, чтобы не звучало как попытка прогнать. — Чтобы ты опять задержался до двух часов и заснул прямо за столом? Нет. Я тебя ещё до дома провожу и одеялом накрою, чтобы наверняка. «…и ночевать останусь…» Леви в последнее время почти не ночевал у себя. Не хотелось спать одному. — Я похож на барышню, которую нужно провожать до дома? — Ну… — Леви окинул его оценивающим взглядом и усмехнулся. — Если бы я такую барышню встретил в темном переулке, то наложил бы в штаны. А так похож. Уж точно посимпатичнее Очкастой будешь. Эрвин тихо рассмеялся, прикрывая рот рукой. У Леви оказался острый, временами злой, а иногда даже грязный язык и чёрное чувство юмора, а Эрвин с удивлением обнаружил, что это весело. И, похоже, Леви это тоже заметил, потому что шутил в последнее время гораздо чаще. Или, может быть, просто был счастлив?.. Эрвин встряхнул головой и решительно уткнулся обратно в бумаги, пока на него окончательно не нахлынуло романтичное настроение, и в голове не осталось ничего, кроме порхающих туда-сюда белых голубей. Даже странно: вот уже пару месяцев как в отношениях, а близость Леви до сих пор время от времени выбивает из головы все мысли. На работе такого уж точно лучше не допускать. Как хорошо, что… — Выходной завтра, — Леви лениво качнул в пальцах чашку чая. — Пойдём куда-нибудь? Эрвин успел тепло улыбнуться — он уже почти не удивлялся, когда Леви точь-в-точь озвучивал его мысли — прежде чем мысленно пролистать календарь… И вспомнить. И мысленно похолодеть. Последние месяцы, когда влечение к Леви уже совершенно невозможно стало игнорировать, Эрвин мог думать только о двух вещах: о работе (потому что никогда о ней не забывал) и о своём капитане. И — святые Стены, какой же потрясающий, невероятный эгоист и сволочь, как так можно, кто так вообще поступает! — впервые за всю жизнь умудрился напрочь забыть, что сегодня годовщина смерти отца. Годовщина его казни. Эрвин, конечно, вспоминал об этом пару недель назад, даже привычно планировал съездить на кладбище, но потом — планирование вылазки, Леви, доработка схемы расстановки разведчиков, Леви, новое оружие Ханджи, Леви, Леви, Леви… Эрвину на мгновение остро захотелось провалиться так глубоко под землю, как это только возможно. Полнейший эгоист. Причём двойной: и по отношению к памяти отца, и к Леви, потому что… Эрвин быстро облизнул губы. В висках горячо загудело, почти как на вылазках, когда приходилось в считанные секунды принимать решения. — Насчёт завтра… — Он старался, чтобы голос звучал привычно спокойно и ровно, непринуждённо переставил туда-сюда стопку документов совершенно без надобности, принялся расставлять аккуратнее всё, что стояло на столе. — У меня есть к тебе просьба. Прости, что так внезапно, я понимаю, что у тебя могут быть другие планы, ты можешь отказаться, если хочешь, и совершенно не обязан… Недовольное «Тц» и нетерпеливое движение головой. Эрвин резко втянул в себя воздух, сжал и разжал длинные пальцы. — Завтра годовщина смерти одного близкого мне человека. Моего отца. Обычно в этот день я езжу на кладбище. И… Я буду очень рад, если ты захочешь составить мне компанию. Голубые глаза встретились с синими — и, кажется, они оба были одинаково изумлены. «Так быстро? Мы знакомы-то не так давно, встречаемся недавно, а ты уже готов подпустить меня так близко?.. Кладбище…» У Леви сжалось сердце. Он раньше не задумывался о семье Эрвина, но, наверное, если бы задумался, то ему бы представилась его мама. Какая-нибудь милая женщина с седеющими волосами, совершенно очаровательная, добродушная. Которая гордилась бы им безумно и у всех на глазах поправляла суровому Командору Разведкорпуса полковнику Эрвину Смиту воротничок и терла ему щеку послюнявленным платком. Но, судя по тому, что Эрвин не упоминал о матери (а на кладбище к отцу очевидно ездят вместе с ней), эта радостная картина может благополучно отправляться на помойку. Чёрт. Леви очень хотелось, чтобы Эрвин был счастливее. «Так быстро? Мы знакомы-то не так давно, встречаемся недавно, а я уже готов подпустить его так близко… Кладбище…» У Эрвина сжалось сердце — болезненно и отчего-то странно, тянуще, тепло. Кладбище. Самое одинокое место на свете. Место, где ему всегда было холодно, даже в жаркое лето. Место, которое он всегда носил внутри себя. Сначала там было только две могилы. Затем, когда умерла тётя, взявшая его к себе после смерти отца, добавилась ещё одна. А потом он поступил в Разведкорпус. Впервые в жизни он будет в этом месте не один. Если Леви… — Конечно, захочу. Леви чуть помедлил. Хотелось сказать что-то ещё, но что? «Для меня это большая честь»? Ага, и отсалютовать не забудь. «Буду очень рад»? Нашёл повод радоваться. Но ведь нужно что-то сказать! Чтобы Эрвин не чувствовал себя так, словно всё испортил, словно взваливает на него непосильную ношу — а у Эрвина есть идиотская привычка взваливать всю возможную ношу на себя и тащить, пока хребет не лопнет. Но что сказать, чёрт побери? Резкий от злости на себя самого выдох — и Леви решительно шагнул к столу, обошёл его и мягко обхватил лицо Эрвина обеими ладонями, молча, жадно и горячо прижимаясь к его губам. Лучше любых слов.

***

Следующий день выдался тёплым, слегка пасмурным, так, что солнце не било в глаза, но приятно согревало плечи через пальто. До кладбища ехали на экипаже, и перед тем, как сесть в него, Леви пришлось справиться с волнением. Как говорить с Эрвином весь этот день? Как себя вести? Что ему можно, а что нельзя? Как его поддержать, а не ранить, с его-то природной чуткостью? Бррр… В итоге Леви резко тряхнул головой, больно укусил себя за губу, приводя в чувство, и рывком забрался внутрь, делая вид, что ничего из ряда вон выходящего не происходит. По дороге разберется. Он не думал, конечно, что Эрвин начнет биться в истерике, и ему придется утирать сопли. Не такой Эрвин человек, да и не так это происходит — воспоминания о своих мёртвых спустя время. Леви ли не знать. Просто… Эрвин расслабленно откинулся на спинку сидения, рассеянно посмотрел в окно. Абсолютно спокоен. Золотые лучи играют на красивом лице, подчёркивают острые, резкие скулы, отражаются солнечными бликами в ясных глазах. Внутри сладко, больно потянуло. Просто хочется сегодня быть к нему особенно внимательным. Нежным. Настолько, насколько он может. Поэтому Леви сел с ним рядом, хотя обычно садился напротив, и когда экипаж уже приближался к кладбищу — ненавязчиво обхватил руку Эрвина и положил к себе на колени. Он чуть вздрогнул, повернул голову… Одарил тёплой улыбкой. — Всё хорошо, Леви? — Да. Ты? — Всё в порядке. Я рад, что ты поехал со мной. Спасибо. Леви на мгновение сплёл с ним пальцы и тут же отпустил, продолжил размеренно поглаживать большую, тёплую ладонь. Эрвин умел открыто и просто говорить о том, что чувствует. Порой это даже пьянило. Целоваться сейчас будет не очень уместно, да? Жаль. Зато Эрвин легонько сжимал его пальцы в ответ каждый раз, когда удавалось вплести это в размеренный ритм поглаживаний, и это отзывалось внутри тёплым трепетом. Чёрт, он никогда к этому не привыкнет, наверное. — Ты раньше бывал на кладбищах? — Не с такой целью, как ты. — То есть? Леви устало вздохнул. — Мне некого было навещать. Моим мёртвым не досталось могил. Эрвин коротко, сочувственно стиснул его ладонь, во взгляде мелькнуло сострадание. Едва ли Леви говорит только об Изабель и Фарлане, что погибли на вылазке, скорее всего, у него были близкие и в Нижнем городе. Им тоже не досталось? Эрвин задумчиво наклонил голову, вспоминая, что читал в отчётах, когда готовился к операции внизу — той самой операции, которая привела Леви Аккермана в Разведкорпус. В Нижнем городе хоронили обычно в общих могилах. Отдельная стоила дороже. Могила на кладбище наверху — ещё дороже, несусветные деньги. Но Леви был не последним человеком в Нижнем, странно, если он не нашёл денег на хотя бы отдельную могилу там… Значит, у него кто-то умер, когда такой возможности ещё не было? В детстве? Эрвин снова с состраданием крепко сжал его руку. — Но я иногда провожал кого-то из моих на кладбище. Ханджи, Петру, Оруо один раз. Просто подвозил и ждал у ворот. Им не хотелось быть одним. — Значит, я не первый? — улыбнулся Эрвин. — Тогда почему ты нервничаешь? Что… Он… Вот ведь!.. Какого хрена, от него хоть что-нибудь скрыть можно?! Леви с досадой дёрнул его пальцы так, чтобы больно хрустнуть костяшками. — Ну не знаю. Может, потому что ни с кем из них не спал. Не спал в одной постели, не занимался любовью, не готовил завтрак, ощущая себя полным придурком из какого-то дурацкого романчика, не делал массаж, не волновался за его глаза, не смотрел заворожённо, как этот «кто-то» выстраивает стратегию боя на шахматной доске, не прижимался к чужой спине в часы бессонницы просто чтобы услышать дыхание… Действительно, чего это он нервничает. «Да… И правда. Глупый я задал вопрос. А ведь…» А ведь где-нибудь в параллельной вселенной, где всё сложилось бы совершенно иначе, Эрвин бы встал перед выбором: рассказывать отцу о связи с Леви или нет. В другой параллельной вселенной Леви бы нервничал не по дороге на кладбище, а у них в прихожей, одетый с иголочки и всем своим видом показывающий, что совершенно не волнуется, пока Эрвин говорил бы «Папа, знакомься, это Леви Аккерман — мой мужчина. Я его люблю». Где-нибудь… Интересно, как бы папа отнёсся к такому? Эрвин с грустью улыбнулся уголками губ. С годами образ отца размылся, сделавшись не человеком, а, скорее, светлым пятном, от которого веяло солнцем, пустыми школьными классами, запахом мела и книг и (вот ведь странное совпадение) ощущением обжигающего, крепкого чая на языке. И хотелось верить, что папа — самый добрый, самый мудрый — сказал бы: «Мне неважно, кого ты любишь, главное, чтобы ты был счастлив». Хоть Эрвин и понимал, что вполне вероятно, это было бы совсем не так. И что никогда не узнает наверняка. Эрвин не поменялся в лице, но Леви кожей — по взгляду, по задумчивому повороту головы, по тому, какой меланхоличной сделалась улыбка — почувствовал перемену и придвинулся ближе, прижался к боку, крепко обхватил рукой чужие плечи. Пальцы привычно прошлись по шее, мягкой лаской — по золотым волосам, успокаивая, баюкая, без слов говоря: «Всё хорошо, я здесь. Всё хорошо…» Эрвин благодарно прикрыл веки и расслабленно наклонил голову ниже. Всё хорошо. Да, пока они вместе — всё точно хорошо. Кладбище встретило тишиной и прохладой. Эрвин всегда осознанно выбирал будни (для нормальных людей, а не разведчиков и трудоголиков типа него) и приезжал по утрам, чтобы его никто здесь не видел. Наверняка узнают, а пускать посторонних в эту часть своей жизни он точно не хочет. Шаги прорезали тишину, из-под сапог взметнулось облачко пыли. Стоял сентябрь, но лето ещё не успело отступить, кроны деревьев не тронуло позолотой, но тёмная, насыщенная, поздняя зелень уже печально поникла, предчувствуя скорую гибель. Пахло сыростью, скорым дождём, влажной травой и землёй, мокрым камнем. Лилиями. На кладбище часто приносили лилии и белые розы. Они тоже дошли до небольшой цветочной лавки (с чудовищно задранными ценами, само собой) и купили скромный, изящный букет. Эрвин поймал любующийся взгляд Леви: он любил цветы. Наверное, ему бы понравилось, если... — Если бы была весна, то я бы собрал полевых цветов для него. — «Ты бы пошёл со мной, правда?» — Он любил. Всегда радовался, когда дети приносили. Леви чуть приблизился, так, чтобы касаться его локтя своим при ходьбе. — Дети? Он работал с детьми? — Да, учителем. И я у него учился. — Наверное, с тебя спрос больше всех? — Точно, — широко улыбнулся Эрвин. — Мне даже запрещалось упоминать, что он мой отец. В школе я всегда звал его «учитель» или «мистер Смит». Ужасно боялся его подвести, поэтому был отличником по всем предметам. Я им страшно гордился. Гордился. Отцом-учителем. Гордился… Иногда Эрвин казался Леви пришельцем с какой-то другой планеты. Интересно, каково это: гордиться своим родителем. Не сострадать до боли, не ненавидеть весь мир за то, как он обошёлся с твоей матерью, не ненавидеть до судороги в челюсти того, кто поманил отеческой заботой, а потом бросил, а — гордиться. Приятно, наверное. — Почему? — Он был… Эрвин остановился, осознавая, что ещё один поворот — и они дойдут до могилы. Вдох, выдох… Мягкий аромат влаги на камнях и листве, сладкий, сильный запах лилий. На кладбище цвета всегда словно приглушались, словно он снова и снова оказывался в том дне, когда… Тогда была почти такая же погода: мягкая сырость, бледно-серые облака, только тогда они все же проливались на землю дождём. И пахло белыми лилиями… Эрвин не знал, почему всегда, кроме весенних месяцев, покупает именно их. Будто раз за разом освежает старую рану, чтобы не заживала. Чтобы помнить, всегда помнить, ни на секунду не давать себе поблажки. Его отец должен быть отомщён. Его вина должна быть искуплена. — Он был... очень хороший. Добрый… Умный. Очень умный... Леви снова прижался плечом к его груди, крепко обхватил за талию, пресекая неровные слова, и Эрвин благодарно замолчал, жадно ловя губами прохладный воздух. Так странно. Почему одному приходить сюда гораздо легче? Обычно он молчал у могилы пару минут, прислушиваясь к привычной глухой боли в груди, к чувству, словно вновь кровоточит старая рана… Мысленно говорил: «Обещаю, я докажу, что ты был прав от первого до последнего слова. Я посвящу этому своё сердце. Обещаю», — и уходил. И даже мог после этого вполне спокойно работать, только под рёбрами сводило тоской. А сейчас… Почему так больно сейчас? Разве близость кого-то дорогого не должна наоборот приносить облегчение? — Мне побыть с тобой или подождать у ворот? …и почему в то же время так страшно снова остаться одному?.. Эрвин провёл вдоль его спины онемевшими пальцами, прижал к себе сильнее, благодарно касаясь макушки щекой, почувствовал ответное ласковое поглаживание. Боль приносили слова. Но близость Леви успокаивала. Всегда успокаивала. Его тепло, его дыхание, его твёрдые, уверенные руки, спокойный взгляд. Словно без слов говорил: я знаю, ты храбрый, ты сильный, ты справишься и сам, но если вдруг что — ты можешь на меня опереться. Как в столице, когда им приходилось отстаивать Разведкорпус перед правительством. Да, точно. Прямо как там. — Прикрой мне спину, Леви. Выразительные брови дрогнули, смягчая лицо. Понял шутку. Ну, конечно, понял. Они подошли к могиле вместе, но потом Эрвин вышел вперед, а Леви остался на пару шагов позади: поверни голову, просто скоси глаза — и увидишь привычную тень за спиной. Под кожей теплом растеклось спокойствие. Надо же. Так непривычно в этот день чувствовать тепло. А ведь он весь день его чувствует — тепло чужого тела и объятий, ненавязчивых вопросов, грубоватых шуток, безмолвного «Я здесь, если понадоблюсь». Могила ничуть не изменилась за прошедший год. Ну, конечно, а как она могла бы измениться? Эрвин платил, чтобы за ней хорошо ухаживали, так что с могильной плиты даже протирали пыль. Имя, фамилия, даты рождения и смерти. Знакомая горечь во рту. Отец… Эрвину, наверное, никогда себя за это не простить. Да и как такое прощать? Он и не заслуживает прощения, так что стоит быть благодарным хотя бы за то, что вина не превращает в пепел всю еду, которую он ест, не делает призрачными все дружеские касания, не обесцвечивает небо ежеминутно. Что позволяет ему хоть немного жизни и радости. Немного утешало (и Эрвин ощущал себя за это ужасным человеком), что смерть отца — не его единоличная вина. Виновато правительство (которое рано или поздно поплатится), виноват весь этот гнилой, странный, с ног на голову перевернутый миропорядок, в котором за стремление к истине тебе стреляют в затылок. Может быть, однажды, когда Эрвин докопается до правды, исправит всё это хоть немного — может, тогда станет легче? Тогда перестанет так тянуть тяжестью в груди, когда он приходит сюда? Или эта тяжесть — нормальна, и это всего лишь естественное, человеческое горе? Эрвин жил с этим так долго, что уже сам путался, пытаясь ответить на этот вопрос. «Обещаю, папа, — привычная, многократно повторенная на этом месте мысленная клятва, окаменевшая спина, жёсткий взгляд. — Обещаю, я сделаю всё. Всё, что смогу. Я посвящу этому всё своё сердце». Всё своё сердце… Его губы тронула чуть болезненная улыбка. Лицемерит ли он, говоря так? Ведь теперь в его сердце нашлось место и кое-чему другому. И если лицемерит — то по отношению к кому: к себе, к своей цели или к Леви? Как хорошо, что Леви никогда не задаст ему этот вопрос и, скорее всего, даже сам им не задается, просто принимает его таким, какой есть, со всем внутренним огнём и болью. Леви… В уголках губ, в складке между бровей и на переносице, в крепко сжатых руках застыла мука. Леви осудил бы его за то, что он сделал в детстве? Мысль заставила ниже опустить голову, будто от боли в позвоночнике, и сильнее нахмуриться, сильно закусить губу, но Эрвин достаточно долго прожил со своим горем и достаточно хорошо знал Леви, чтобы сказать: нет. Логически он бы его точно не осудил. В конце концов, Эрвин просто совершил детскую дурость. Да, она обернулась роковыми последствиями, но кто же знал?! И Леви это наверняка поймет. Умом. Но сердцем? Эту мысль перенести еще больнее. Сердцем… У Леви благородное сердце. Светлое, горячее и полное искренности. Он готов на что угодно, чтобы защитить людей, которые ему доверились, даже если это вчерашние курсанты, которые только сегодня прибыли под его командование — он полезет ради них в самое пекло, если понадобится. Он готов зубами грызться за то, чтобы на пути Разведкорпуса пало как можно больше титанов — и как можно меньше людей. Несмотря на всю его внешнюю грубость, хамство, нелюдимость, на все шипы, которыми обросла его душа, Эрвин в жизни не встречал более благородного человека. Он себе благородство позволить не мог. На его пути были трупы. Человеческие трупы. Много человеческих трупов. И большая их часть погибла не от его руки — но по его воле. Из-за его решений. И далеко не все эти решения были ошибкой, многие были осознанным расчётом. Как бы Эрвин ни старался сберечь своих людей, иногда приходилось идти на этот шаг, и, хоть Леви всегда принимал даже такие его решения, хоть Эрвин видел, что он их даже понимает — призраки погибших всегда незримо стояли между ними. Не могли не стоять, учитывая, насколько они были разными, как по-разному, сколь бы Леви ни был хладнокровным, умным и понимающим, относились к жертвам и решениям. И вот первая человеческая жизнь, угасшая не от его руки, но от его решения — детского, глупого, сделанного по дурости, но всё ещё его решения — оставила после себя вот эту могилу. Ещё когда он был совсем маленьким. Умом Леви найдёт ему оправдания. Но сердцем?.. Эрвин не был уверен, что хочет проверять. Тем более, что это будет эгоизм высшей пробы: притащил его на кладбище, заставил слушать рассказы о чужом ему человеке, так ещё и утешать себя вынудит? Отвратительный эгоист. И ещё больший эгоист — потому что ничуть об этом не сожалеет. Легко улыбаясь — и чувствуя себя ужасно непривычно оттого, что впервые в жизни улыбался в этом месте — Эрвин развернулся к Леви. Его капитан стоял, небрежно прислонившись к оградке и скрестив лодыжки и выглядел слегка скучающим. Рассеянно скользил взглядом по кронам деревьев — под солнцем синие глаза казались особенно яркими — но тут же перевёл взгляд на него, Эрвин даже сказать ничего не успел. Глаза потеплели. Дёрнул бровью: всё нормально?.. Мария и Роза, как только Эрвин раньше без него жил. — Спасибо, что побыл со мной, Леви. С тобой здесь гораздо легче. Внутри что-то горячо и больно дёрнулось — и Леви чуть раздражённо дёрнул плечом. Всё-таки Эрвин поразительный человек. Он раньше думал, что Эрвин только на своих знаменитых речах выдаёт что-то такое, а оказалось, что он и в обычной жизни порой может вдруг так откровенно сказать что-то о чувствах, что стоишь, тонешь в чем-то горячем, в чувстве, что не бывает так хорошо, не бывает, это просто не может быть правдой, стоишь… И не знаешь, как на это вообще отвечать. Что на такое отвечают? «Не за что, обращайся»?! Так что обратно к экипажу они шли молча. Леви привычно исподтишка любовался Эрвином. Эрвин шагал легко и уверенно, будто с него камень свалился, расслабленно развернув широкие плечи, чуть откинув голову назад и подставляя лицо влажным касаниям воздуха. Красивый. Ему шла пасмурная погода: волосы увлажнялись, переставали лежать так откровенно прилизанно, пряди смягчали острое, резкое лицо, и глаза становились какими-то совершенно особенными — мерцающими, скорее, не голубыми даже, а серебристо-серыми, как жемчуг… Леви тихо положил руку ему на локоть, пользуясь тем, что их никто не видит — и его тут же крепко обняли за плечи в ответ. До сих пор было непривычно оттого, какой Эрвин дылда с огромными ручищами, но, надо признать, иногда всё же приятно. По крайней мере, можно спрятаться от ветра, пусть мистер Блондинчик мёрзнет, раз уж вымахал такой дубинушкой. — Куда мы теперь? — А ты куда хочешь? Можем поехать домой или где-нибудь перекусить, или зайти в гости к Ханджи. Можно было бы прогуляться по Стене, но скоро будет дождь. Леви задумчиво щёлкнул языком, прикидывая. Домой (то есть, к Эрвину, да... к Эрвину)? Придется готовить, а ему руки словно смолой намазали: постоянно хотелось дотрагиваться, притуляться, прижиматься… К Ханджи — возможно, Эрвина она точно развеселит, но Леви тогда придётся делить этот день с ней, так что… — В «Орешник». Идёт? — Идёт. Эрвин как раз туда больше всего и хотел. Пока ехали к «Орешнику», всё-таки пошёл дождь, застучал крупными каплями по крыше экипажа, и внутри, среди бархата и сумрака, сделалось особенно уютно. Эрвин мягким движением притянул Леви ближе к себе, без слов предлагая устроиться щекой у него на плече — и Леви согласился, прижался сильнее, расслабленно прикрыл глаза… Эрвин легонько тронул губами его макушку, рука плавно сползла с плеча вниз, на талию, и легла туда так, словно эти два места изначально были сконструированы друг для друга. Поначалу, когда закончилось первое их совместное лето, и зарядили дожди, Эрвин внимательно приглядывался к Леви: не портится ли у него настроение? Когда погибли его друзья, как раз шёл настоящий ливень. Но когда спросил об этом — Леви фыркнул: «Если расстраиваться от всего, что о ком-то напоминает, то проще сразу в землю закопаться». Эрвин посмеялся, но, на самом деле, больно было это слышать. Скольких же Леви пришлось потерять, чтобы выковать такое отношение — с его-то бесконечной ненавистью к потерям?.. И ещё… Совсем недавно он думал о человеке, которого Леви довелось потерять совсем маленьким. И, скорее всего, это были родители. Кого ещё терять ребёнку? Может быть, умерли от голода, от болезни. Изнутри потянуло горечью — и болезненной нежностью. Интересно, Леви ответит, если спросить? Доверие в ответ на доверие, история из детства в ответ на историю. Или это будет слишком эгоистично — спрашивать подобное? Эрвин осторожно обернул руки вокруг его тела сильнее, так, что теперь Леви был в его объятиях, будто в коконе, и принялся тихонько покачивать. Горько, что всё сложилось так, как сложилось. Что Леви пришлось перенести столько потерь, что стало бессмысленно съёживаться от боли при виде того, что о них напоминает. Что весь этот мир — такой, какой он есть, по причинам, которые они, может быть, однажды узнают. Но, по крайней мере, у них есть стук дождя по крыше экипажа, тихие, безмолвные объятия, руки вокруг поясницы и тёплое дыхание в шею. Это уже совсем недурно, правда? Леви фыркнул и сместился так, что теперь жёсткое плечо неудобно упиралось Эрвину в грудь. Смешно: бунтует, будто подросток, которому и хочется, чтобы приласкали, и колется, ведь взрослый уже. Иногда Леви и правда ощущал себя подростком рядом с Эрвином. По уши влюблённым подростком. — Никак не привыкнешь? — согрел его тёплый голос над ухом. Леви покачал головой. Привыкнешь тут! Он всю жизнь прожил в Нижнем городе, где все были примерно его роста, иногда даже ниже. И вот угораздило же на третьем десятке оказаться на поверхности и внезапно осознать, что ты вообще-то коротышка. А мужчина, с которым выпала судьба делить жизнь, постель, поцелуи и объятия — больше тебя раза в два, и ничего с этим не поделаешь. — Мне перестать? Недовольное и очень красноречивое «тц» — и тихий, искренний смех. Эрвин сильнее сжал руки, не обращая внимания на неудобно упирающееся плечо. Так и доехали до «Орешника». Это был небольшой ресторанчик недалеко от памятной «Сливовой ветви», тихий и очень уютный, близко к дому Эрвина, так что в выходные дни он любил приходить сюда на завтрак. Здесь была терраса, на которой очень приятно было сидеть в солнечные дни, особенно если устроиться в углу, за пышным каштаном, чтобы солнце пробивалось сквозь густую, тяжёлую листву и скользило золотыми отблесками по рукам. Сейчас террасу закрыли по случаю дождя, поэтому выбрали другое место, самое уединенное, чтобы никто не беспокоил. Хотя всё равно пару раз пришлось остановиться по дороге и ответить на приветствия. — Хоть маску носи, — недовольно фыркнул Леви, когда они расположились за столом. — Не думал, что кому-то может не понравиться слава Величайшего Воина Человечества. Вообще-то Леви это, скорее, бесило. Во-первых, он понятия не имел, как реагировать. Во-вторых, это вешало на него слишком много ответственности: нагрубишь кому-то, будучи в форме, не успеешь помочь — всё, пересуды на весь город, и товарищи тоже пострадают, ещё и до прессы может дойти, а Эрвину потом разгребать его оплошность. В-третьих, это неправильно, что ему достаются лавры и те самые влюблённые взгляды, когда остальной Разведкорпус порой смешивают с грязью после неудачных вылазок. Он один без них ничего не стоит и выстоит против титанов хорошо если минут двадцать, тридцать… На последнем издыхании — час, но точно не больше, и гарантированно умрёт. А его так восхваляют, хотя это им, людям с крыльями на спине, он обязан жизнью. Так что... — Что здесь может нравиться? — Даже не знаю. Всеобщее поклонение, восторг в глазах, любовь женщин, восхищение мужчин… — Мы уже несколько месяцев трахаемся, а ты до сих пор не понял, что мне бы лучше наоборот? Эрвин едва сдержался, чтобы не заржать на весь «Орешник». Леви, твою мать! Вздрагивая от беззвучного хохота, пихнул его под столом. Что за восхитительная сволочь! Когда смех схлынул, спросил, чуть понизив голос: — Ты и раньше был с мужчинами? — Чаще с мужчинами, чем с женщинами, да. Что-то было не так в его интонации. Лёгкая и спокойная, но в то же время… Какое-то неуловимое напряжение, будто... Эрвин наклонил голову набок, чуть внимательнее вглядываясь в лицо напротив, и очень мягко спросил: — Есть какая-то определенная причина, или просто так больше нравилось? Вместо ответа Леви повёл подбородком, показывая, что к ним идет официант. Пришлось прерваться, чтобы сделать заказ. Пока заказывали — Леви лихорадочно думал. Эрвин, конечно, не скажет и слова, узнав, кем была его мама, он ведь не кусок дерьма. Даже если ему не по душе женщины, продающие себя — хотя бы умом он поймёт, что Леви не отвечает за решения своей матери, даже если эти решения ему, Эрвину, не по душе. Умом. Но сердцем? Леви не тешил себя надеждами, что к проституткам относятся как к обычным людям. Максимум их жалеют. Обычно — испытывают лёгкую брезгливость. Особенно тошнотворные куски дерьма в обличье человека — считают похотливыми животными, которым нравится такая «работа». Эрвин, конечно, не такой, но… Не сделается ли ему противно? Не умом, а сердцем, в глубине души — не станет ли ему противно смотреть на него, Леви, после этого? Смотреть, дотрагиваться, вдыхать его запах, делить с ним постель — зная, что он вырос среди секса за деньги, был рождён, скорее всего, от клиента? Это мерзко. Леви любил маму всем сердцем, но не обманывал себя: бордель — отвратительное место. Принять, что мать близкого тебе человека — мёртвая шлюха — гораздо сложнее, чем принять какую-нибудь обычную нищенку или даже воровку из Нижнего города. Не станет ли Эрвину противно? Леви до сжимающегося горла, до холодка где-то в животе не хотелось бы быть ему противным... Он сжал и разжал пальцы, жалея, что нельзя обхватить ладонями чашку с чаем. Официант уже ушёл, Эрвин смотрел с тёплым любопытством, и от этого болезненно щекотало внутри страхом, что спустя пару минут это тепло, к которому он успел так привыкнуть, может смениться брезгливостью. Тщательно скрытой, конечно же. Возможно, мелькнувшей лишь на мгновение и тут же подавленной, но брезгливостью… Леви повёл плечами, успокаиваясь. «Я пойду за тобой, Эрвин Смит, — напомнил себе. — И об этом я точно не пожалею». И почему с Эрвином, таким спокойным и заботливым, так часто чувствуешь себя как в мгновение, когда набираешь воздуха в грудь, держа палец на клапане УПМ?.. — Женщины мне часто казались слишком хрупкими. Когда дело доходило до постели, я постоянно боялся, что сделаю больно, что им… противно... и это убивало всякое желание. И мне часто казалось, что ко мне лезут в штаны, потому что им от меня что-то надо. Защиту, например — я мог защитить. Не верилось, что женщина может просто так, по своему желанию, захотеть мужчину. Поэтому было проще с парнями. Так. Стоп. Эрвин нахмурился, внимательнее вглядываясь в лицо напротив. Он не ослышался? Леви обвиняет женщин в продажности? Это... Странно. Очень странно. Это противоречит буквально всему, что Эрвин о нём знал. У него не настолько низкая самооценка, чтобы думать, что с ним нельзя быть ради него самого, а не ради защиты, к тому же, он вообще сказал не о себе, а об отношениях между мужчиной и женщиной вообще. Почему? И ещё... Эрвин нахмурился и едва заметно подался вперёд, как будто раздумывая над ходом в шахматной партии. — «Противно»? Почему ты сказал именно это слово? Ну, конечно, он заметил. Леви даже не знал, нарочно он выбрал это слово или случайно. На миг словно пол мягко ускользнул из-под ног... Леви с силой прижал ступни к нему сильнее, заставляя себя вернуться в реальность и медленно, спокойно, чётко проговорить: — Моя мама была проституткой. Она давно умерла, когда я был маленьким. Я рос с ней, в борделе, и... Видел. Много чего. Думаю, поэтому. Внутри что-то оборвалось и перевернулось. Леви… В борделе?.. Леви… В борделе… Леви… Эрвин готов был сейчас проклясть последними словами своё слишком живое воображение, потому что оно в один миг нарисовало ему всё и сразу. Какой-нибудь грязный, занюханный домишко с замызганными окнами, узкие коридоры, пьяно шатающиеся по ним клиенты, грязные женщины с раздвинутыми ногами и похабными стонами на сырых простынях, запачканных кровью, спермой, блевотиной, и среди всего этого — Леви. Маленький, хрупкий, синеглазый мальчик. Со всей его брезгливостью — так вот, откуда она! — смотрит на всё это, и синие глаза делаются совсем огромными на бледном лице — от ужаса. Шепчет «Мама, что этот дядя с тобой делает?» невинным детским голоском… Бррр! Эрвин резко передёрнул плечами. Мысленной оплеухой: ага, уж Леви-то точно был похож на хрупкого синеглазого ангелочка, ещё в рубашечке с рюшечками, наверное. Ничерта, на мелкого упыренка он был похож, не воображай тут пасторали. Но чёрт, как же это… Честное слово, будь Эрвин один, он бы себя ударил, чтобы привести в чувство. Будь они наедине — сгрёб бы Леви в медвежьи объятия так, чтобы все косточки хрустнули, чтобы унять хоть немного чудовищную боль в груди. Чёрт, не должно быть так! Не может быть так! Не должны благородные, сильные, храбрые, самые лучшие на свете люди переживать столько боли, какого чёрта это вообще происходит?! Не выдержал — жадно, сильно, даже больно стиснул ладонь Леви в своей. Взглянул в глаза — будто хотел без слов обнять так горячо, так крепко, чтобы это объятие на всю жизнь осталось где-нибудь у него глубоко-глубоко внутри, и Леви мог мысленно вернуться в него всегда, когда почувствует себя одиноким. На лице Леви отчётливо читался шок. На лице Эрвина Леви отчётливо читал, слышал, как наяву, только гораздо лучше... «Мне так жаль. Мне так ужасно жаль. Пожалуйста, прости меня за то, что меня тогда не было с тобой рядом. Ты такой сильный, что справился с этим. Спасибо тебе, что рассказал, мне так жаль, я ужасно виноват перед тобой, что спросил, прости меня — и спасибо. Прости меня — и спасибо...» Тихий, хриплый вздох — и Эрвин спросил как можно мягче и спокойнее, ласково поглаживая чужую холодную ладонь. — Она тебя любила? Внутри всё застыло. Проклятье, если ещё окажется, что Леви в детстве избивали за то, что он — плод насилия от неизвестного клиента, то Эрвин понятия не имел, как потом разгребать руины своей репутации, потому что он будет обнимать и бесконечно целовать его прямо здесь посреди «Орешника» и плевать, кто и что подумает. Но Леви быстро кивнул — и всё вокруг словно зашаталось от чудовищного облегчения. Слава тому, кто создал этот мир, кем бы ни была эта тварь. — Да. Очень любила. Очень. Её звали Кушель Аккерман. — Эдвард Смит. — У вас все имена на «Э»? Эрвин прикрыл глаза. Дышалось так, словно он только что пробежал всю стену Сина по кругу, он не дышал — буквально глотал кислород, словно воду, и никак не мог надышаться. Не было сил даже на нервный смешок, только на то, чтобы благодарно сжать его руку. — Вообще-то да, — голос звучал спокойно, но пальцы чуть заметно дрожали. — Это семейная традиция. Бабушку со стороны отца звали Эржабет. — Видимо, Элизабет — это слишком просто? — Элизабет — это прабабушка, — всё-таки засмеялся Эрвин. — Папа над этим тоже часто подшучивал. Леви едва заметно, мягко улыбнулся и легко сжал его руку в ответ. — А мне нравятся семейные традиции. Расскажи ещё что-нибудь. «Даже не думай, будто я не вижу, что ты делаешь! Пытаешься увести разговор, рассмешить меня, заставить вспоминать о хорошем, потому что увидел, как меня это шокировало. Спасибо, но чёрт, я такой эгоист… Ты уверен? — Он легко погладил ладонь Леви кончиками пальцев, очертил чётко проступающие костяшки. — Только намекни — и мы поговорим о твоей матери. Я не рассыплюсь от этого, даю слово». «Всё нормально, — Леви легонько провёл костяшками фаланг по его запястью, будто нечаянно, но бесконечно нежно. — Сегодня день твоей памяти. Давай поговорим. Спасибо тебе, что спросил. Спасибо тебе, что не отвернулся. Спасибо». Снова послышались шаги официанта, и руки пришлось разомкнуть. Эрвин смущённо потёр шею. Рассказать об отце... Рассказать не как о человеке, чья смерть стала в его жизни первой и важнейшей вехой, а просто — рассказать, как о любимом папе... Такое странное чувство: будто тихонько сняли с сердца обруч, который, оказывается, всё это время там был. — Я никогда ещё никому не рассказывал… Наверное, получится нескладно. — Ничего. — Леви поднял чашку — привычно, на кончиках пальцев, согревая ладонь тёплым паром. — Я всё равно буду слушать.