Гармония безумия

Слабый шорох вдоль стен, мягкий бархатный стук Ваша поступь легка - шаг с мыска на каблук И подернуты страстью зрачки, словно пленкой мазутной. Любопытство и робость, истома и страх Сладко кружится пропасть и стон на губах - Так замрите пред мертвой витриной, где выставлен труп мой.

здесь и далее - Сергей Калугин - «Танец Казановы»)

- Оставь нас ненадолго, Раду. Мягкий, чуть звенящий, словно горный ручей, но до боли равнодушный голос подобно стилету разорвал уютную тишину, окутывающую ажурную мраморную беседку зимнего сада, замершую на краю обрыва, у подножия которого вскипал кружевом пены сияющий в лучах заходящего солнца водный поток, с ревом обрушивающийся со скалы. Высокая платиновая блондинка ласково улыбнулась, обращаясь к застывшему у ее ног юноше, однако искрящиеся колдовской силой льдисто-голубые глаза неотрывно смотрели на затянутую в черное фигуру нежданного, но втайне желанного гостя. Молодой вампир с трудом подавил рвущееся из груди глухое звериное рычание, в безмолвной ярости наблюдая, как во прежде холодном взгляде девушки тает неизменный сияющий лед, растопленный жаром тщательно скрываемой, но неоспоримо искренней радости от встречи. Будто признавая поражение, он смиренно склонил голову пред своей госпожой, позволяя бледно-золотым прядям упасть на лицо, скрывая исказившую бледные губы горькую усмешку, и беззвучно повторил жестокие слова.

Я изрядный танцор - прикоснитесь желаньем, я выйду. Обратите внимание - щеголь, красавец и фат, Лишь слегка потускнел мой камзол, изукрашенный пылью Да в разомкнутой коже оскалиной кости блестят.

Ненадолго. Его блистательная Леди всегда отсылала свою любимую игрушку лишь ненадолго, однако Раду уже давно осознал, что его возвращения здесь не будут ждать, по крайней мере, до конца ночи, а лучше - до очередного расставания ледяной ведьмы и ее вспыльчивого любовника. Ведь несмотря на постоянные скандалы, неизбежно сопровождающие каждый визит Мориса в заснеженную цитадель, Аскольда с неизменным жаром встречала заносчивого ублюдка. Безраздельно отдав самовлюбленному выскочке уникальные права и на свои поцелуи, и на свой гнев, белая колдунья оставила для преданного раба лишь снисходительную нежную привязанность, подобную той, что изредка испытывают к домашним любимцам, но никогда к равным. А он мог сколь угодно долго наслаждаться ласковым голосом холодной красавицы, в глубине души прекрасно понимая, что в одном ее гневном окрике, обращенном к черноглазому Хранителю, чувств и искренности больше, чем во всех подаренных ему самых нежных улыбках вместе взятых. Юноша мог лишь раболепно любоваться бриллиантовым блеском сверкающих на солнце ледяных кристаллов, тогда как кацбальгерской[1] твари суждено было разгадать таящуюся в бездонном омуте голубых глаз загадку.

На стене молоток - бейте прямо в стекло И осколков поток рухнет больно и зло, Вы падете без вывертов - ярко, но просто, поверьте. Дребезг треснувшей жизни хрустальный трезвон Тризна в горней отчизне трезво взрезан виссон Я пред Вами, а Вы предо мной - киска, зубки ощерьте.

Но даже отсутствие какой-либо надежды стать в глазах своей леди чем-то большим, нежели забавной и послушной игрушкой, не могли заставить его прекратить целенаправленно злить самовлюбленного идиота, так и не сумевшего понять, что за сокровище ему досталось. Предвкушающе улыбаясь, Раду единым гибким движение поднялся с колен и, поймав в ладони изящную кисть, в почтительном поклоне жадно приник губами к внутренней стороне запястья, с вожделением ощущая, как соблазнительно бьется под тонкой кожей жилка точно в такт ударам учащенно забившегося сердца. Выждав лишь на мгновение дольше, нежели предписывали рамки приличий, юноша, наконец, выпрямился и, неспешно обернувшись, неторопливо удалился от заветной беседки, спиной ощущая колкий ревнивый взгляд счастливого, но недалекого соперника. В стылом морозном воздухе разлился звенящий весенней капелью серебристый смех белой колдуньи.

И оркестр из шести богомолов ударит в литавры, Я сожму Вашу талию в тонких костлявых руках. Первый танец - кадриль, на широких лопатках кентавра, Сорок бешеных па по-над бездной, чье детище - мрак.

Вскоре вьющаяся меж густых зарослей колючего кустарника, на голых ветвях которого вопреки всякой логике пламенели подобные нераспустившимся розам пышные пурпурно-алые цветы с черной, словно изъеденной червями, сердцевиной, узкая тропинка, выложенная осколками серого необработанного камня, вывела его к возвышающемуся над заснеженной равниной уступу. Легко вскочив на широкий мраморный парапет, высотой в половину человеческого роста, Раду, не задумываясь, шагнул в пустоту, трансформируясь уже в полете. Рухнувшая навстречу оскаленным пикам рвущихся в небо ледяных торосов крупная летучая мышь судорожно захлопала широкими крыльями, выравнивая полет. Сбив встречным потоком воздуха снежную шапку одной из вершин, тварь резко вышла из крутого пике, взмыв вверх, к еще расцвеченному последним заревом заката горизонту, такому же алому, как и в день его смерти и перерождения.

Кто сказал: "Казанова не знает любви" - тот не понял вопроса, Мной изведан безумный полет на хвосте перетертого троса. Ржавый скрежет лебедок и блоков - мелодия бреда, Казанова, прогнувшись касаткой, ныряет в поклон менуэта.

Багряное, изукрашенное сотнями цветов и оттенков закатной палитры небо пламенело последними лучами догорающего солнца, отражаясь в разлитом пурпуре озерной глади, мягкими коралловыми волнами баскскомй сонный берег. Сидящий прямо на молодой весенней траве семнадцатилетний мальчишка задумчиво кусал кончик остро заточенного простого карандаша, обреченно рассматривая исчерченный уверенными, четко выверенными линиями белый лист уложенного на колени альбома. Вот уже больше часа юный художник безуспешно пытался нарисовать весенний закат в озерном краю, однако из-под руки вновь и вновь выходила совершенная иная картина. Тонкий разлет бровей. Задумчивый взгляд, сейчас бесцветных, но в жизни солнечно-карих, удивительного медового оттенка глаз. Капризно изогнутые пухлые губы. Гордо вздернутый аккуратный носик. Обрамляющие тонкое личико тщательно уложенные пряди густых, обычно лунно-золотистых волос. И очаровательные ямочки на щеках, в которые он беззаветно влюбился с первого взгляда. Что бы он ни пытался рисовать, на листе неизменно проступали любимые черты лучшей во Вселенной девушки - Мины. Глупо улыбаясь от ощущения абсолютного счастья, бабочкой трепещущего в груди, Раду осторожно вырвал испорченный пейзаж из альбома и отложил незаконченный портрет в высокую стопку таких же чувственных набросков изображающих хранимый сердцем образ красавицы - улыбающейся, задумчивой, нахмуренной, грустной, смеющейся… Его Мины.

За ключицу держитесь - безудержный пляс, Не глядите в замочные скважины глаз, Там, под крышкою черепа, - пыль и сушеные мухи. Я рукой в три кольца обовью Ваш каркас, А затем куртуазно отщелкаю вальс Кастаньетами желтых зубов возле Вашего нежного уха.

Остро заточенный грифель вновь замер над белоснежной бумагой, однако что-либо нарисовать задержавшемуся на пустынном берегу художнику уже было не суждено. Не успел стихнуть легчайший шорох потревоженных кем-то ветвей, едва различимый в единой минорной ноте весеннего ветра, когда последние лучи скрывшегося за горизонтом солнца утонули в мгновенно потемневшей до полночно-синего водной глади, а из сгустившихся теней появились трое тварей. От людей вышедших на берег мужчин, облаченных в несколько старомодную, но без сомнения дорогую одежду, отличали лишь лишенные зрачков и белков, сплошь залитые единым цветом глаза, но вскочивший на ноги юноша только крепче сжал подаренный Миной изогнутый нож с костяной ручкой для заточки карандашей. Ничего хорошего от встречи с вампирами, изредка заглядывающими в их крошечный окраинный мирок, ждать не приходилось. К сожалению, эти твари придерживались правил не убивать ценный продовольственный ресурс лишь на своей вотчине, по окончании «гастролей» не редко оставляя по себе парочку трупов. Нет дороги назад - перекрыта и взорвана трасса, И не рвитесь из рук - время криво, и вряд ли право Серный дым заклубился - скользим по кускам обгорелого мяса Вдоль багряных чертогов Властителя Века Сего.

Нет дороги назад - перекрыта и взорвана трасса, И не рвитесь из рук - время криво, и вряд ли право Серный дым заклубился - скользим по кускам обгорелого мяса Вдоль багряных чертогов Властителя Века Сего.

Проследивший судорожный жест испуганного художника, являющийся, очевидно, главным среди этих тварей, высокий блондин с невыразительным лицом и тускло-серыми глазами, чьи пшеничного цвета волосы были собраны в низкий хвост, кривовато усмехнулся и небрежно кивнул одному из сопровождающих. В ту же минуту высокий амбал с заросшим черной кустистой бородой лицом, но абсолютно лысой головой, обнажил удлинившиеся клыки в радостном оскале и неспешно двинулся к застывшему у кромки воды мальчишке, в следующее мгновение согнувшись пополам от боли в груди, в которую по самую рукоять вошло изогнутое высеребренное лезвие метко брошенного ножа.

Что Вы вздрогнули, детка - не Армагеддон. Это яростный рев похотливых валторн В честь одной безвозвратно погибшей, хоть юной, особы. И не вздумайте дернуть крест-накрест рукой: Вам же нравится пропасть - так рвитесь за мной, Будет бал в любострастии ложа из приторной сдобы.

Однако Раду было уже не до корчащегося в судорогах вампира - внезапно вынырнувший из сгустившихся теней изящно сложенный юноша с коротко остриженными каштановыми волосами, с силой ударил растерявшегося художника в солнечное сплетение, выбив из легких весь воздух, и, крепко вцепившись в растрепанные светлые пряди, подтащил осевшего на землю мальчишку к своему хозяину. Последним, что он запомнил, прежде чем провалится в багряную бездну, стали застывшая на бледных губах белокурого вампира садистская улыбка и впившиеся в горло клыки.

Плошки с беличьим жиром во мраке призывно мерцают, Канделябры свихнувшейся, пряной, развратной любви. Шаг с карниза, рывок на асфальт, где червем отмокает Прах решенья бороться с вакхическим пульсом в крови.

Ловко лавируя меж сжимающих узкие улочки невысоких двух- и трехэтажных домов и домиков, крупная летучая мышь бесшумно парила над засыпающим городом, подсвеченным яркими огоньками редких уличных фонарей, выискивая неприметный безлюдный переулок. Вскоре, обнаружив подходящий закоулок, тварь мягко спланировала в глубину ведущего в лабиринт задних дворов и двориков проулок, на несколько мгновений растворившись в отбрасываемой соседним строением тени, а спустя секунду на широкий проспект вышел изящно сложенный белокурый юноша. Он неторопливым жестом извлек из кармана теплого зимнего пальто узкие очки в строгой оправе и неспешно направился к кварталу Красных фонарей, скрыв нечеловеческие глаза за затемненными густо-багряным цветом стеклами. Мир привычно заслонила алая пелена.

Кто сказал - "Казанова чарует лишь с целью маневра"? Мне причастен пикантный полет на хвосте перетертого нерва, Мой напор сокрушит Гималаи и гордые Анды В монотонной свирепости черной и злой сарабанды.

Последующие за нападением дни Раду помнил плохо, почти неделю провалявшись в наполненном болью мучительно перестраивающегося тела и холодом каменной клети бреду, но ту короткую майскую ночь, ночь первой в его новой жизни охоты, навсегда сломавшую что-то в душе юноши забыть так и не сумел. Пустынный, поросший изумрудно-зеленой сочной травой берег глубокого озера, окрашенный в размытый кроваво-красный цвет навеки запечатлелся в памяти подобно испорченному фотоснимку. Удушающе сладкий запах цветущих кустов сирени, облепленных белопенной шапкой сотен соцветий и освежающая прохлада по-летнему теплой майской ночи. Густая багряно-алая кровь, растекающаяся по кристально-чистой озерной воде и белое кружево лепестков, орошающих водную гладь. Лунно-золотистые мокрые пряди, ореолом окружающие неестественно бледное лицо утопленницы и разорванное хищником горло. Широко распахнутые от ужаса медовые глаза и приоткрытые в безмолвном, так и не прозвучавшем крике обескровленные губы. И проклятые неизменные ямочки на ввалившихся щеках. Мина, девушка которую он любил больше жизни и которую только что собственноручно убил, ослепленный звериной жаждой крови, что еще не умел усмирять. Она пришла сюда в слепой надежде встретить исчезнувшего человека, что некогда любила, а обрела лишь собственную смерть и его безумие. Безумие, захлестнувшее сознание юноши в то самое мгновение, когда застилающая глаза пелена звериного голода схлынула, и он застыл, не в силах шевельнуться, задыхаясь от застрявшего в горле нечеловеческого крика, узнав в своей недавней жертве родные черты.

Треск разорванной ткани, бесстыдная мгла В обнаженной нирване схлестнулись тела Шорох кожистых крыл - нас баюкают ангелы ночи. Диким хмелем обвейся и стыло смотри, Как звезда эдельвейса раскрылась внутри, Как вибрирует в плеске соития мой позвоночник.

Прислонившаяся к стене низенького двухэтажного дома ярко накрашенная сливочная блондинка мгновенно выпрямилась, едва увидев появившегося в начале улицы позднего прохожего, и призывно махнула рукой, машинально оправляя излишне короткую кожаную юбку. Раду окинул девицу оценивающим взглядом. Невысокая, ладно сложенная, но лишенная изящества фигурка, затянутая в плотно облегающую излишне легкую по зимним меркам курточку, отороченную по вороту дешевым искусственным мехом. Слишком тонкие, незапоминающиеся черты лица. Вызывающе приоткрытые пухлые губы, щедро выкрашенные в глубокий оттенок бордо, слишком резко контрастирующие с ее бледной, неброской внешностью. Обыкновенная среднестатистическая девица с характерной для населения крайних северных областей княжества фон Ноэрман. Мимо такой пройдешь и не заметишь. Однако словно магнитом притягивающие взгляд большие бирюзово-зеленые глаза и роскошные очень светлого оттенка волосы, волнами спадающие да самого пояса, больше подошедшие бы какой-нибудь русалке или обитающей в океане мира Тысячи островов ламии, но никак не простой ночной бабочке из категории не самых дорогих, заставили вампира изменить первоначальное решение и шагнуть навстречу будущей жертве. Пожалуй, на сегодня его охота была, наконец, завершена.

Хрип дыхания слушай, забудь про шаги на дороге - Там пришли за тобой, только это до времени ждет. Ты нагая взойдешь на разбитые черные дроги И безумный возница оскалит ликующий рот.

Приблизившись вплотную к Русалочке, как он мысленно ее называл, Раду ласковым жестом убрал упавшую на глаза девушке прядь волос, вызвав у бабочки приступ подобострастного смеха, в следующее мгновение комом застрявшего в горле, когда она увидела жадный нечеловеческий взгляд, брошенный поверх очков. Нежно гладившая девичью скулу ладонь, стремительно скользнула вниз, стальными тисками сжимая податливую шею, заставляя жертву подавиться исполненным ужаса криком. Несколько бесконечно долгих мгновений вампир, не отрываясь, смотрел в потемневшие от страха бирюзово-зеленые глаза, бережно перебирая спутанные светлые пряди тонкими пальцами свободной руки. В ответ на ласковое прикосновение разом утратившая всю свою привлекательность бабочка вздрогнула, точно от удара и, мелко задрожав, беззвучно заплакала. По бледным, тщательно раскрашенным румянами щекам заскользили черные дорожки, размазывая по лицу потеки дешевой туши. Сочувствующе улыбнувшись, Раду осторожно вытер выступившие в уголках глаз слезы и, наклонившись к испуганно сжавшейся девушке, тихо прошептал: - Не бойся, Русалочка, не бойся. Умирать не больно. И прежде чем до затуманенного паникой разума жертвы дошел смысл его слов, юноша с силой дернул тихо пискнувшую девицу за волосы, заставляя откинуть назад голову, и, обнажив на мгновение в зловещей улыбке жемчужно-белые клыки, с силой впился в незащищенную шею, одной рукой удерживая забившееся в судороге тело за плечо. В морозном воздухе северной ночи, наполненном мягким мерцающим светом полной луны, разлился тяжелый душный аромат цветущей сирени.

Леденяще и скупо ударит Луна, Содрогнется над крупом возницы спина, Завизжат на дорожных камнях проступившие лица. В тусклых митрах тумана под крыльями сна Расплетут пентаграмму Нетопырь и Желна И совьют на воздухе пылающий бред багряницы.

С тех пор смерть всегда пахла для него сиренью - духами, что он сам ей когда-то подарил вместе с жизнью своей несчастной любимой и собственным безумием. Удушающе сладкий, когтями сжимающий горло аромат напоминающих пену белых цветов неотступно преследовал его всюду. Так пахла кровь, пролитая им в Велориии, когда он в приступе звериной жажды за ночь, словно безвольных овец, вырезал целую деревню. Этот дух витал в воздухе подземелий Порфо, когда он раздирал когтями грудь Ладислава, в ярости пытаясь уничтожить своего создателя. Такой запах сочился сквозь камни его убогой темницы, затерянной в глубине инквизиторской крепости, куда засадил его белокурый ублюдок, убедившись, что сотворенное им чудовище в облике хрупкого девятнадцатилетнего юноши невозможно контролировать. Этот аромат неизменно сопровождал грустно улыбающуюся Мину, изредка являвшуюся ему в кроваво-красном голодном бреду, когда призрак его несчастной возлюбленной посещал своего убийцу, распятого на скользкой от сырости каменной стене каземата. Его печальное видение никогда ничего не говорила, не спрашивала и не осуждала, лишь брала в худые, спасительно холодные ладони его горящее в лихорадке лицо и ласково целовала в лоб, даря измученному жаждой крови и безумием сознанию благословенное забвение. Она никогда не была ни мстительной, ни жестокой, даже после смерти сумев сохранить душу не замутненной ненавистью. И все-таки стала для него самым страшным и безжалостным палачом. Его Мина.

Но не помни об этом в упругом пьянящем экстазе, Выпестовывай сладость мучительной влажной волны. Звезды рушатся вбок, лик ощерен и зверообразен, Время взорвано зверем и взрезана кровля спины.

Тяжело бьющееся под пальцами чужое сердце вздрогнуло последний раз и остановилось. Сыто улыбнувшись, Раду брезгливо отстранился от бездыханной жертвы и, вытащив из кармана тяжелого пальто белый батистовый платок, тщательно промокнул перепачканные кровью губы, словно изысканный гурман после хорошего ужина. Испачканный красными пятнами клочок ткани отлетел в ближайший сугроб, а вампир аккуратно подхватил безжизненное тело на руки и, нырнув в тень ближайшего переулка скрылся с места убийства вместе со своей страшной ношей. Вскоре узкая темная улочка, не освещенная даже редким светом уличных фонарей вывела ночного охотника к криво выстроенному горбатому мостику, перекинутому над широкой лентой спускающейся с гор реки, скованной толстой ледяной коркой. Проигнорировав переход, юноша выбрался на застывшую водную гладь и, зайдя подальше от берега, уложил уже начинающее остывать тело на лед. Освободив руки, Раду склонился над застывшей рекой и единым мощным ударом пробил скрывающий воду толстый ледяной панцирь, с веселым звоном брызнувший во все стороны мелким крошевом осколков. Спустя секунду сброшенная в прорубь мертвая девушка скрылась в чернильно-синей глубине.

Кто сказал "Казанова расчетлив" - тот врет неумело, Я люблю безоглядно врастать в прежде чуждое тело. Полночь, руки внутри, скоро сердце под пальцами брызнет, Я пленен сладострастьем полета на осколке взорвавшейся жизни!

С таким же низким металлическим звоном ударилась о стену тяжелая кованая решетка его камеры, и он впервые увидел Ее, неуловимо напоминающую являвшуюся ему в бреду покойную Мину и все же бесконечно другую. Не лунно-золотистые - чистейшего оттенка серебра волосы. Не печально смиренные - надменные, властные черты. Не спасительно прохладные - обжигающе ледяные, бережно удерживающие его лицо ладони. Не теплые, смотрящие с немым укором медовые глаза - жалящая холодом голубая бездна. И чуть звенящий, чарующий голос, разгоняющий кроваво-красное застилающее глаза марево и заставляющий впервые за долгие годы замолчать яростный шепот безумия. Они были похожи как летний, нагретый солнцем, но лишенный жизни, мелководный ручей и скованное льдом бездонное горное озеро, таящее в своей глубине неизвестность. Уже не его Мина, чей въевшийся в память образ мутнел с каждой минутой, и белая колдунья, обещающая подарить ему давно утраченный покой и прощение. Две судьбоносных встречи, до основания разрушившие и заново собравшие его жизнь из обломков. Две женщины, одна из которых столкнула его в кровавую бездну безумия, а вторая возвратила из пропасти, принеся в яростный жар алого бреда холод арктической ночи и ледяную гармонию в огненный хаос его мечущийся души. Две любви в равной степени губительные, но желанные. И только один выбор. До боли в истертых в кровь цепями запястьях он подался вперед, жадно шепча «Да!» в ответ на предложение ведьмы, отдавая в ее руки свою истерзанную душу, и обессилено упал в объятия нежных рук проваливаясь в спокойный безмятежный сон, впервые за долгие годы сменивший привычный лихорадочный бред. Вездесущий запах сирени истлел и растворился в тонком аромате зимней вишни и горечи миндаля.

Снова - шорох вдоль стен мягкий бархатный стук Снова поступь легка - шаг с мыска на каблук И подернуты страстью зрачки, словно пленкой мазутной. Любопытство и робость, истома и страх Сладко кружится пропасть и стон на губах. Подойдите. Вас манит витрина, где выставлен труп мой...

[1] Кацбальгер - самоназвание клана Хранителей