Пустынные лисы тихими не бывают

— Ты нужен мне. Сейчас. Очень-очень. Каждое слово — больше рваный выдох, чем осмысленный набор слогов. Каждый звук — всполох искр по краям мерцающих радужек. Под их воздействием сон с Сайно как рукой снимает. Тигнари раздет. В ночной полутьме его кожа кажется кипенно-белой и гладкой, как фарфор. — Пожалуйста. В глубине его горла рождается глухое рычание. Он прижимает ушки к голове, придвигается ближе и трется. — Пожалуйста. Таким тоном Тигнари говорит, когда хочет так, что не может терпеть. Когда желание затмевает разум и вместо логики остаются лишь базовые инстинкты. Под их влиянием он действует, под их влиянием просит, и его мольба — это настоящее искусство. Ей банально невозможно отказать. Все, чтущие великую семерку, могли бы у него поучиться. Возможно, если бы люди умели так просить, Архонты исполняли бы самые сумасбродные их желания каждый божий день. Но Тигнари об этом не подозревает. Он взмахивает хвостом, ерзает у Сайно на бедрах, почти ложась ему на живот. Сайно кладет ладонь ему на загривок, ведет вверх, зарываясь в мягкие волосы, и оттягивает назад, заставляя запрокинуть голову. Открывает вид на беззащитное горло. Хочется укусить. Тигнари подчиняется мгновенно. Он готов сделать что угодно сейчас безо всяких сомнений. Если Сайно скажет прыгнуть — он прыгнет. Прикажет станцевать Бхаратанатьям — сделает все как надо. Об этом говорит и взгляд, и язык его тела. Проблема только в том, что для таких выходок сейчас не время. — До гона еще полгода. Ты не в себе. Иначе не посмел бы проявить такую дерзость. Он сжимает кулак, тянет сильнее, надеясь отрезвить болью, но Тигнари стонет, и член, упершийся Сайно в пах, тяжелеет, оставляя на коже липкие капли смазки. Распушившийся хвост задевает его колено, когда Тигнари изгибается, пытаясь ткнуться носом ему в предплечье. — Накажи меня завтра, — его шепот обжигает сгиб локтя не хуже пылающего цветка, — а сегодня займись со мной любовью. Сайно медлит. Он ведь охотник. А охотники знают лучше других, что излишняя спешка может все испортить. Он заглядывает в сверкающие глаза, полные страсти, полные неприкрытого желания, и понимает: откажет — будет хуже. — Сможешь вести себя тихо? Будет плохо, если Путешественник проснется и увидит тебя таким. Пошатнешь авторитет сумерских ученых, а он и так-то не шибко высок. Тигнари моргает. Сглатывает. Прикидывает шансы, похоже. Сайно наблюдает, как дергается острый, аккуратный кадык, как розовый влажный язык мелькает меж приоткрытых губ. Быть тихим для него — откровенный вызов. Сайно знает. Сайно помнит, как сладко Тигнари стонет, как кричит его имя, раздирая когтями спину, когда оргазм сотрясает неудержимой волной. Тигнари и сам в курсе. Его колотит от возбуждения, но он колеблется. Сайно касается свободной рукой острого ушка, ласкает его, поглаживая основание кончиками пальцев — так, как Тигнари любит, и тихо добавляет: «Я не начну, пока не согласишься». Он дожидается кивка, быстрого, слишком поспешного, но все же осознанного, и улыбается, едва приподнимая уголки губ. Разжимает ладонь, отпускает волосы, наслаждаясь тем, как жадно Тигнари хватает воздух, и тянет его к себе, чтобы поцеловать. Рот у Тигнари жаркий, податливый, ненасытный. На вкус — горечь полевых трав и фруктовая сладость. Ощущая его, невозможно не думать о том, как потрясающе этот рот умеет принимать член, какие звуки издает, когда растянут и заполнен под завязку. Будоражаще. Сайно кусает его, прихватывает зубами нижнюю губу, проникает языком, ловит сдавленный вдох и ответный укус. Тигнари скатывается с него сам, не дожидаясь просьб, падает на спину. Сгребает его, Сайно, подушку и бесцеремонно тянет себе под зад, приподнимая бедра. Вид открывается просто великолепный, но Сайно говорит себе, что сможет насладиться им позже. Тигнари елозит на лежаке, нервно машет хвостом и прядает ушами. Он не смеет торопить, по крайней мере вслух, но проявляет нетерпение так, что даже самый глупый бы понял. Румянец на его щеках вспыхивает ярче, когда Сайно берет бутылек миндального масла; Тигнари наблюдает за ним, смотрит, как первые капли падают на член, и вздрагивает, когда Сайно покрывает маслом его ягодицы. Кожа у Тигнари горячая, как нагретый солнцем полуденный песок, а сам он тонкий, гибкий, словно стебель лотоса. — Так много… н-не нужно… вовсе не обязательно… столько… я же… Сайно шикает на него в ответ. Травмы — это последнее, о чем он хочет думать в разгар секса. Сайно никогда и никому не признается, как обожает их краткие ночи, как обожает Тигнари, открытого, распаленного, жаждущего прикосновений. Его заводит звук тяжелого дыхания, то, как Тигнари закусывает губы, держа обещание быть тихим, пока Сайно его растягивает, и как судорожно сжимается вокруг пальцев, заслышав случайный шорох где-то в глубине леса. Прелестные ушки опущены, прижаты к голове, Тигнари жмурится, разводит колени шире, приподнимается на локтях, неловко подаваясь навстречу. — Глубже… Х-хочу глубже… Сайно без труда подстраивается под его движения, выбирает нужный темп и ритм, добавляет третий палец, проталкивает почти до костяшек и склоняется, целуя напряженный живот. — Расслабься, — шепчет он, ловя осоловевший взгляд. — Тигнари, ты слишком тугой. Будешь так стискивать — ничего толще пальцев в тебя не войдет. — Он проводит по солоноватой коже языком, оставляя широкий, блестящий след. — Давно был с кем-то? Сайно ласково обводит неровные, влажные стенки, чуть меняет угол, пробуя найти тот, который нравится Тигнари больше всего. Сайно не ждет от него ответа — Тигнари, очевидно, не в настроении для болтовни, — но все же слышит тихое: — После тебя — ни с кем. «После тебя» значит «с конца февраля». «После тебя» — это целая весна и почти половина лета. Слишком долго для того, в чьей жизни инстинкты играют не последнюю роль, и слишком долго для того, чтобы списать все на отсутствие влечения. Сайно чувствует нечто странное, приятно стянувшее грудь и низ живота. Что-то, похожее на удовлетворение. — Хранил мне верность? Какой хороший мальчик. — Сайно целует дрожащее бедро, прихватывает зубами до легкой красноты и отпускает. Тигнари смущается. Отводит глаза. Румянец на его щеках рдеет ярче, хотя, казалось, куда уж больше. Он хмурится, приоткрывает рот, собираясь возмутиться, но Сайно наконец касается правильного места, и вместо слов с губ Тигнари срывается слабый скулеж. Ах, значит, здесь. Точно, чуть ниже подушечки безымянного пальца. Как он мог забыть? Сайно надавливает на простату сильней, массируя, обводит по кругу, пока Тигнари не начинает всхлипывать. Он сдвигает вместе колени, пытается скрестить их за спиной Сайно, но поза не позволяет — ему удается лишь упереться в его плечи. — Сайно, п-пожалуйста, пожалуйста, я... — «Пожалуйста» — что? Тигнари приподнимает ушки. Слышно, как тоненько звенит позолоченная серьга. — Покрой меня. Хочу ощущать тебя в себе, когда кончу. Как мило. Сайно улыбается. Глядя на Тигнари, на выражение его лица, в котором смешались одновременно стыд и похоть, невозможно не улыбаться. Он приказывает: — Ляг на живот. Тигнари подчиняется сразу, беспрекословно. Перекатывается, упираясь грудью в лежак, и поправляет подушку так, чтобы та легла аккурат под его член. И не стесняется ведь, когда надо бы. Сайно успевает заметить на наволочке огромное влажное пятно, и, похоже, следующей ночью ему придется найти себе другую, потому что эта после их игр станет бесполезной. Впрочем, Тигнари это вряд ли заботит. Он широко раздвигает ноги, высоко задирает распушившийся хвост, открывая Сайно свою растянутую, покрытую маслом задницу. От этого в паху тяжелеет и возбуждение накатывает приливной волной. — Ты должен быть тихим, Нари, помнишь? Сайно говорит это, накрывая грудью его спину, ощущая животом бешено виляющий хвост. Тигнари ничего больше не говорит, только быстро-быстро кивает и прогибается в пояснице, притираясь ягодицами к его бедрам. Так торопит. Как же ему не терпится. Сайно не поддается на эти уловки, медлит, желая чуток подразнить: прикусывает нежный загривок, целует молочно-белую шею, прижимается, размазывая по сжавшемуся колечку мышц собственную смазку. Он делает первый толчок чуть ниже, чем нужно, проезжается скользкой головкой по гладкой, тугой мошонке, ныряя к основанию тигнариного члена, затем скользит вверх и снова вниз. Тигнари выдыхает сквозь стиснутые зубы, подается назад, склоняется ниже и едва не плачет. Такой отзывчивый. Без меры чуткий. Заниматься с ним любовью — исключительное, умопомрачительное удовольствие. Голова от такого становится абсолютно пустой, и все вокруг обретает темно-бордовый цвет. Его хочется смаковать как хорошее вино. Наслаждаться каждой секундой. Поэтому Сайно не суетится. Поэтому не ведется на провокации. Он оглаживает собственный член скользкой от масла рукой, втирает дополнительную смазку в покрасневшую головку, прежде чем скользнуть во все еще узкое, пульсирующее в такт сердцебиению нутро. Он заправляет плавно, не торопясь, но не делая пауз, входит одним слитным, глубоким толчком, от которого у Тигнари подкашиваются колени и взгляд становится совсем пьяным. Он оглядывается на Сайно через плечо, сгребает ладонями простыни, вонзает в них когти, разрывая на лоскуты, и не сдерживается — стонет, дернувшись, как от удара током. — Ах! Сайно! О, Архонты, еще!.. Сайно подчиняется, вытаскивает член целиком и проталкивает снова — сразу на всю длину. Он помнит глубину — чуть ниже подушечки безымянного пальца — и, повторяя движение, метит в ту же точку, стараясь задевать ее на каждом толчке. Он позволяет инстинктам себя вести: наращивает темп, усыпая бледные плечи поцелуями, вдыхая одуряюще вкусный запах мяты и диких цветов. От Тигнари тянет тропическим лесом, ключевой водой и срезанной травой. От Тигнари тянет потерянным домом, всем близким, ценным и родным, что у Сайно когда-либо было. Или будет. Тигнари едва ли думает сейчас о чем-то похожем. Тигнари комкает в руках одеяло, утыкается в него носом, стискивает зубами, одним махом прокусывая пододеяльник насквозь. Сайно шепчет ему: «Молодец, Нари». Согревает дыханием трепещущее ушко: «Так меня радуешь». Он прихватывает мягкий кончик губами, лижет теплый, взъерошенный мех, толкнувшись особенно сильно, и Тигнари все же кричит, выгибаясь под ним дугой. Ладно, по правде, Сайно знал, что вся его затея обречена на провал. Просить Тигнари быть тихим — все равно что просить воду перестать быть мокрой, а песок — сыпучим. Бессмысленно, и все же. Обещание есть обещание. Сайно отвешивает звонкий шлепок по вздернутым ягодицам, но это не помогает. Тигнари стонет еще и еще, и снова, крутит бедрами, виляет хвостом, ритмично подаваясь назад, насаживаясь на Сайно, сжимая его настолько тесно, что долгим этот раунд точно не выйдет. Сайно накрывает рукой его живот, ведет ею вверх, задевая затвердевшие соски, вдоль ключиц, вдоль горла, к бесстыдно-громкому рту. Он накрывает его ладонью, обводит мягкие губы, говоря: — Возможно, твой рот стоит занять чем-то другим. Не то чтобы Тигнари было нужно уговаривать или просить дважды: он обхватывает пальцы ртом, старательно вылизывает, ныряя между них языком, жадно посасывая. По крайней мере, это его отвлекает. Сайно не особо заботит то, что их могут ненароком увидеть, однако то, что Тигнари может услышать кто-то чужой, раздражает. Не только сегодня и не только сейчас. Всегда. Но Тигнари, похоже, воспринял все всерьез. Он вдруг напрягается, замирает, нервно прикусывая пальцы Сайно клыками. Его ушки взлетают вверх, настороженно следя за… Сайно не сразу понимает, за чем — кем — именно. Он видит темный силуэт с запозданием — тот выныривает откуда-то сбоку, со стороны палатки Путешественника, и Сайно прекращает двигаться. Силуэт зависает напротив них, спрятанных за плотной тканью. И земли он не касается. — Что же это… Я ведь точно что-то слышала. — Голос звучит настороженно, немного испуганно и будто бы пытается подбодрить сам себя. — Посторожу пока. Будет нехорошо, если в лагерь тайком кто-то проберется, пока все спят. Ну, не совсем все. Он слышит тяжкий вздох, когда Паймон — а этот голос мог принадлежать лишь ей — перемещается дальше. — О, надо же, булочки остались! Думаю, никто не будет возражать, если я… Дальше Сайно не слушает. В его голове мелькает неожиданно забавная мысль. Он выскальзывает пальцами из теплого рта, зажимает его ладонью, чтобы в случае чего заглушить звук, и толкается снова. Тигнари оборачивается, растерянно глядит на него широко распахнутыми, темными от похоти глазами. В них застывает шок на грани испуга. Белоснежные плечи мгновенно краснеют. — Ты собрался?.. Сайно качает головой, прикладывает палец к губам, приказывая беззвучное «тш-ш-ш», и толкается опять. Каждое движение погружает его еще чуть глубже, каждое — подводит обоих ближе к черте, за которой оргазм, за которой удовольствие — ослепляюще-яркое, мощное, как вспышка сверхновой звезды. Сайно чувствует это: дрожь по позвоночнику, потерю контроля, от которой электро пробивается сквозь кожу и кончики пальцев нещадно печет. Сила не подчиняется ему, не желает стихать, льнет к дендро Тигнари, сплетаясь, обволакивая его энергию своей. Обостряет ощущения. Накручивает их до максимальной точки. Тигнари мелко-мелко дрожит. Тигнари беспомощно царапает клыками зажавшую рот ладонь, обжигает рваными вдохами и тут же мокро лижет. Сжимает Сайно внутри так плотно, жарко, так безупречно хорошо. Сайно от этого крышу окончательно сносит. Он хватает вертлявый, беспокойно мельтешащий хвостик, пригибает его к спине Тигнари, не желая запачкать еще больше, и начинает вбиваться быстрей, под рваный темп приглушенных стонов. Тело под ним напрягается, выгибается, хвост вырывается из рук, хлестнув по груди, и Сайно вдавливает Тигнари в матрас всем своим весом, ныряя освободившейся ладонью прямо ему под живот, чтобы обхватить обжигающе горячий ствол члена. Смазка щедро льется ему на ладонь, густая, вязкая, пропитывает наволочку и простыню. Сайно ведет пальцами вниз, затем вверх, растирает ее большим пальцем по и без того скользкой головке и снова опускает руку к паху, стискивая член Тигнари у основания медленно наливающегося кровью узла. — Нари, Нари, повернись, — шепчет он в мелко дрожащее ушко, — повернись. Взгляни на меня. Тигнари слышит. Слушается. Поворачивает голову, устремляя на него невидящий, замутненный наслаждением взгляд. Сайно хватает этой секунды. Он ускоряяется, вбивается резче, сильней, едва разбирая за прокатившейся по телу волной жара хриплое, сдавленное: — Внтр!.. Внутри. Внутри. Хочу тебя внутри. Он понимает это встроенным в подкорку чутьем, базовым инстинктом. Сайно рывком, не выходя, не прекращая трахать, помогает Тигнари лечь на спину, подхватывает под поясницу, притягивая к себе, затыкает громкий рот поцелуем. Тигнари жалобно воет, вцепляется в его спину, обнимает бедрами бока, стискивая изо всех сил. Он кончает бурно, едва не плача от переизбытка чувств, и стонет так потрясающе, что Сайно тут же спускает следом, изливаясь глубоко внутри него. Он смутно чувствует за мгновенно заволокшей все чернотой, как Тигнари жмется к нему, как тихонько урчит, вылизывая его губы. Сайно почти ничего не слышит. Только кровь шумит в ушах и безумно частит в груди пульс. В его голове — ни единой здравой мысли. Он утыкается лицом во влажный, горячий висок и старается выровнять дыхание. Тигнари толкается носом в его шею, не разжимая рук, лижет, обводит языком, кусает, бесстыдно ставя на коже метки — везде, где дотянется. Придется напрячься, чтобы спрятать каждую из них. Но это — завтра. Сейчас Сайно слишком расслаблен и сыт, чтобы забивать этим голову. Возможно — чуть позже. Возможно…

***

— Ну и? Что ты сделал? Сайно прислоняется спиной к походному столику, с усмешкой наблюдая, как Тигнари пытается привести себя и окружающее пространство в порядок, одновременно и не особо успешно. Тигнари в ответ тяжко вздыхает, сминая истерзанные и не подлежащие штопке простыни. Он уже вернул себе привычную невозмутимость и строгий вид, но Сайно таким не обманешь. — Рассказывай. Знаю, это не гон был. Что тогда? Очередной вздох. — Переборщил, — отзывается Тигнари, пряча глаза и жутко краснея. — А? — С дозировкой переборщил. Отвар должен был унять тревогу и подарить Путешественнику крепкий сон. Но я в этой части леса бываю редко, еще не успел, — он слегка замялся, — проанализировать особенности местных растений. Другие тепловые условия, почва, вода… Неправильно рассчитал. Остролистная мята стимулирует влечение крайне редко, в основном после отвара хочется лишь спать. Должно хотеться, — он разводит руками, показывая всю несостоятельность своего постулата, — но вышел обратный эффект. Минимум седации, максимум возбудимости. Пока ты спал, я собрал несколько образцов. Изучу их, когда вернусь домой. Возможно, усиление свойств касается не только мяты, это может быть полезным… Мигом почувствовав себя в своей стихии, Тигнари быстро, красиво, так, что позавидовать можно, уводит тему в сторону научных изысканий, явно не собираясь обсуждать то, как сильно облажался. Но Сайно не будет собой, если позволит. Терять такой повод для шуток просто недопустимо. — Значит, Путешественника споил и сам за компанию выпил? Тигнари отворачивается, но взъерошенный хвост недовольно лупит по покрасневшим, искусанным и зацелованным ягодицам, выдавая его с головой. — Он жаловался, что в последнее время плохо спит. Влияние другого климата, должно быть, и… всего остального. Ты знаешь. Я лишь хотел помочь. — Помог так помог. Сайно фыркает, чувствуя смесь веселости и досады. В конце концов, Итэр всегда собирает отряд спонтанно, и часто — абсолютно непредсказуемо. Могло сложиться так, что не Сайно был бы рядом с ними, и эта мысль… тревожит. — Я видел у его палатки Адепта сегодня утром. — Тигнари пожимает плечами. — Не похоже, чтобы он был огорчен. Или вымотан. В отличие от тебя. Сайно делает глубокий вдох, призывая на помощь все свое терпение. — Я заставлю тебя подписать еще один контракт. Не только о днях гона, но и о днях, когда ты берешь в рот всякую дрянь. Раз уж с последствиями мне разбираться приходится. Тигнари, похоже, это веселит, но он отвечает со всей серьезностью: — Как мой генерал пожелает.