Кленовый звездопад

У Сяо, на самом-то деле, не жизнь – а просто сказка.   Он живет один – и денег хватает, и никто не компостирует мозг время от времени. Квартира у него в центральном районе – ну, как тут вообще можно на что-то жаловаться? Работа стабильная – и слава всем, кто там есть, и кого нет – тем тоже слава; ведь и одевается Сяо красиво, а при его внешности – абсолютно все население планеты будет у его ног. Если бы он завел себе профиль в социальной сети, где выкладывал бы свои фото и видео – он наверняка бы набрал миллион подписчиков в первый же день, вот, насколько он везунчик и любимец жизни.   И все это Хейдзо втирает ему после дюжины шотов водки с томатным соком, но все, чего хочет Сяо – чтобы он помолчал хотя бы минуту, а еще немного – поспать.   И чтобы Венти перестал стрелять у него зажигалку для экспериментов со своими коктейлями с абсентом.   Он вообще не понимает, почему он здесь. Не то чтобы это заведение шумное, это самый спокойный бар, в котором Сяо когда-либо вовсе бывал, но перед ним только огромная чашка кофе – самый большой объем, что вовсе тут был, – которая совсем его не спасает. Он не понимает, почему он здесь, когда хотел бы оказаться в своей квартире – на самой окраине центра, маленькой, с отделкой в кофейных тонах, где кухня и спальня находятся буквально в одном пространстве. В объявлении гордо значилось «студия», но Сяо заметил только «самая дешевая цена по вашему предложению».   Ему бы, может, и платили больше, если бы специалистов в его сфере не было так много; и если бы у него был хоть какой-то рабочий опыт помимо скудных подработок во времена учебы.   Сяо вообще не понимает, почему он здесь; но Венти продолжает звать его сюда каждые выходные, а он продолжает приходить.   Это вовсе не поддается никаким логическим объяснениям.   – Если бы ты стал моделью, – продолжает втирать Хейдзо, и Сяо почему-то до сих пор слушает, – тебя бы везде оторвали с руками и ногами. Давай сделаем тебе профиль, все оформим, будет просто песня. Давай, а?   Сяо, пусть совсем и не заинтересован в этом всем, все же отстраненно думает, что в модели его взяли бы вряд ли – как минимум из-за роста в 158 сантиметров.   – Ерунда какая, – между делом бросает Венти; он покручивает между пальцами зажигалку, слишком увлеченный своими действиями. – Моделям говорят сейчас улыбаться. Он точно не будет.   Венти роняет зажигалку в свой коктейль, но вместо паники – смеется. Сяо лезет пальцами в алкоголь почти раздраженно.   – Так, всё, – Сяо хмурится; ему совсем не весело. Он терпеть не может, когда к его вещам относятся пренебрежительно, даже к самым маленьким и дешевым.   Он поднимается с их диванчика и одним разом берет свою поясную сумку и куртку. Сумку он носит на груди, поэтому легко перекидывает лямку через голову; куртку накидывает на плечи.   – Ну, эй, – Хейдзо поднимается со стола; до этого ему было очень удобно лежать на нем грудью. – Ничего такого даже не сказали.   Венти неаккуратно бросает:   – Оставь.   Но немного серьезнее, чем раньше; и Хейдзо молчит.   Сяо с ними даже не прощается, и потом ему обязательно станет за это стыдно. Завтра, или ночью, или сразу, как он вернется домой – рано или поздно, обязательно. Потому что, вообще-то, может, он и нелюдимый, но совсем не грубый; вообще-то, друзей своих он ценит, и любит, пусть и не говорит об этом; но ничего не может с собой поделать в те дни, когда особенно устал.   Сяо благодарен, что они не будут на него злиться, но знает, что будет злиться сам на себя. Поэтому путь домой занимает у него на пару сигарет и десять минут больше; пять из них он вдумчиво стоит в магазине напротив стойки с алкоголем. Он сам, вообще-то, не особо-то любитель, но Хейдзо любит ликеры, а Венти – вино; Сяо берет красное сухое.   Пьет он его прямо на ходу из горла.   Может быть, если его заберут в камеру в окружной тюрьме, пьяным он там притворится подольше. Немного выспится без шумных соседей сверху.   – Моделью, – ворчит он себе под нос, крепко зажимая кнопку в лифте. – Ну что за глупости. Вечно мелет, что в голову придет.   Сяо не злится, и не обижается; под вином этот лепет ему кажется даже немного милым, но его реакция скорее снисходительная. Хейдзо как раз и был везунчиком и любимцем жизни, которому всегда ко всему удавалось относиться легко – даже к жизни чужой.   Но Сяо – совсем другой; и жизнь его абсолютно не любит, и ничего просто так не дает, и не то, чтобы он жалуется. Он к такому привык, вот и весь секрет; в конце концов, все могло быть и гораздо хуже, и он не самый невезучий человек на этом свете. По крайней мере, он надеется, что где-то точно есть кто-то похуже.   Но начинает в этом сомневаться, когда хочет попасть в свою квартиру – а ключ отказывается работать.   Сяо ругается себе под нос, недопитую бутылку зажимает подмышкой и пытается воткнуть ключ двумя руками, как будто это может помочь делу. У него получается вставить его в замок, но повернуть – совсем никак; и он уже успевает расстроиться, что в его квартиру кто-то проник, поменял замок, дверь, даже коврик – такой активный и продуктивный воришка, который своровал не драгоценности, а целую квартиру.   Но он не успевает расстроиться как следует – так, чтобы с этой же бутылкой сесть под дверь и пустить скупую мужскую слезу. Его ключ поворачивается сам по себе, и Сяо отнимает руки; замок проворачивается несколько раз изнутри, и дверь открывается. Сяо немного отшатывается назад; уже хочет спросить, зачем у него своровали квартиру, но его перебивают:   – Здравствуйте…   Сяо останавливает взгляд внизу – на тапочках. Они совсем такие же, как его собственные, из овечьей шерсти, только его – темно-коричневые, а эти – белые, и ему почти до слез обидно, что у него своровали даже тапочки, да еще и успели покрасить.   Он вздрагивает от внезапного шума – кто бы перед ним ни был, кто бы ни надел его тапочки, он роняет на пол кружку. Она не разбивается чудом, но звон слишком оглушающий; Сяо морщится и смотрит, как посуда катится к его ногам. Смотрит на кружку, вдумчиво, совсем не слушает чужие извинения; и только после этого поднимает взгляд и говорит:   – Это не моя кружка.   Напротив него непонятливо моргают глаза, сравнимые разве что со спелыми-спелыми зернами граната. Такого цвета Сяо никогда еще не видел, но почему-то они отзываются чем-то знакомым, и очень напоминают кленовые листья.   Клен Сяо тоже в жизни никогда не видел.   – Потому что это моя кружка, – отвечают ему.   Незнакомец, укравший его квартиру, дверь и тапочки наклоняется. Сяо фокусируется, чтобы подробнее окинуть его взглядом – ему еще составлять отчет на этого наглеца в полицию. У него почти белые волосы; скорее молочные; и ярко-красная прядь. Одежда растянутая, домашняя, будто он пил что-то теплое за ужином, а Сяо так бесцеремонно его прервал, хотя, вообще-то, это его квартира, и тапочки, и дверь.   Но ему оставили хотя бы кружку, и за нее он будет стоять горой.   – Ты в моей квартире, – прямо говорит он.   Незнакомец ловит тонкими пальцами кружку за ручку и выпрямляется. Свободной рукой чешет кадык, задумываясь; теперь Сяо успевает отметить, что он не очень-то высокий, а значит, есть шанс разобраться без полиции. В конце концов, у него все еще есть бутылка, и она явно выигрывает против кружки.   – А какая у тебя квартира?   Сяо хмурится.   Он даже не знает, какую квартиру он украл. В своем личном черном списке Сяо ставит его на первое место после такого нахальства.   – 11Q.   Незнакомец смеется.   – Теперь все ясно, – с мягкой улыбкой говорит он. – Прости, это 11P. Ты ошибся квартирой.   Сяо моргает очень вдумчиво. Он обходит открытую дверь, чтобы вынуть свой ключ, и внимательно смотрит на цифры и буквы наверху.   11P.   И никто, наверное, не крал у него квартиру.   – Ага, – заключает он, – 11P.   Незнакомец снова смеется.   – Точно-точно. А ты, кажется, перебрал.   Он выходит в коридор в своих тапочках, наблюдает, как Сяо переходит к двери напротив. Вставляет в замок свой ключ и, о, чудо – он поворачивается, и его дверь на месте, и темно-коричневые тапочки – тоже; и он вздыхает с облегчением.   – Прости, – бормочет он, оборачиваясь к своему соседу. – Кажется, я перебрал.   – Это да, – смеется незнакомец. – Отдохни лучше.   Сяо несколько раз кивает – но больше он совсем не настроен на диалог, поэтому заходит к себе и закрывает дверь. В конце концов, он ничего не обязан незнакомцам, которые чуть не украли его квартиру и перекрасили его тапочки – очень теплые и уютные, которые он так любит и ни за что на свете никому не отдаст.   Его встречают темнота и голодный желудок. Через коридор видно единственную большую комнату; он плетется до нее, шаркая ногами, и на ходу скидывает куртку с плеч на пол. Вино так и остается стоять на тумбочке в прихожей; но не так уж и много там осталось, на самом деле, всего на пару-тройку глотков.   Сяо не хочет делать себе ужин, не хочет идти в душ, и даже раздеваться – совсем не хочет. Он через голову стягивает сумку, небрежно бросает у тумбочки. Роняет свое тело на кровать и вздыхает – он мечтал о подушке с самого утра, как только оказался в своем офисе, совсем душном и совсем неудобном. Или даже раньше – с того момента, как открыл глаза и заставил себя встать, чтобы пойти на работу.   Завтра он пожалеет о том, что не поужинал; что пил на пустой желудок, и что не очень-то и вежливо обошелся с тем незнакомцем. Будет, наверное, даже честно, если это на него нажалуются в полицию, и он, наверное, даже не будет возражать.   У соседей сверху громко плачет ребенок, несмотря на то, что время давно за полночь; но у Сяо слипаются веки, и он все равно засыпает.   Все это – сущая ерунда, и он оставит ее для будущего Сяо.           Будущий Сяо просыпается поздно. За окном уже вовсю светит солнце; он морщится и тысячу раз ругает себя, что не удосужился задернуть шторы. Но просыпается он не от света, и не от громкого ребенка наверху, и не от шума машин на улице, а, на удивление, от стука в дверь. И если это Хейдзо, храни его все, кто есть, и кого нет – тоже, иначе Сяо точно возьмет на кухне нож.   Он шаркает до входной двери, потирая кулаком глаза. Вид у него наверняка очень помятый, но это его волнует в последнюю очередь. Сяо распахивает дверь, даже не спросив, кто там; и сразу просыпается, когда видит вчерашнего незнакомца.   Кажется, в душ стоило сходить, ведь если его заберет полиция, то с этим могут быть проблемы.   – Доброе утро, – приветствует его незнакомец; и улыбается. Сяо удивляется еще сильнее. Так явно не улыбаются те, кто очень недоволен своим соседом.   – Доброе, – отвечает Сяо, и его голос ломается и едва хрипит; очень не вовремя. – Слушай, прости за вчерашнее, я не хотел.   – Ой, нет, – он мотает головой. – Нестрашно, я не злюсь, с кем не бывает. Просто хотел убедиться, что все в порядке, и принес тебе кофе. Чувствуешь себя, наверное, не очень.   Сяо опускает взгляд и только сейчас замечает, что у него в руках две кружки; и обе, кстати, не его. Он усмехается своей мысли. Вообще-то, чувствует он себя нормально, по крайней мере, когда дело касается алкоголя – он не страдает; разве что все еще не прочь был бы поспать подольше, но это он успеет за эти выходные.   А кофе был бы очень кстати.   Сяо зевает, отходит чуть назад и дверь открывает шире.   – Надеюсь, ты меня не отравишь от обиды.   И снова слышит в ответ смех:   – Я выгляжу как кто-то, кто на такое способен?   – Ну, – тянет Сяо, закрывая за ним дверь, – ты не боишься открывать двери кому попало среди ночи. Ты либо маньяк, либо у тебя отсутствует инстинкт самосохранения.   Но Сяо уже отчего-то знает, что все дело именно во втором. Мягкие гранатовые глаза совсем не похожи на жестокие, и этот парень наверняка из тех, кто даже пауков и мух дома ловит и выпускает на улицу вместо того, чтобы прихлопнуть.   Он обгоняет своего соседа, мягко прижавшись спиной к стенке, и собирает с пола по пути свои вещи – куртку, неаккуратно брошенную вчера, футболку, которая осталась там еще пару дней назад, и сумку, которую задел ногой, пока вставал. Сяо сваливает это все на свободный стул, неловко потирает шею.   – А ты не боишься ломиться к кому попало среди ночи, и кому кого стоит бояться?   Его сосед оглядывается с улыбкой, пока ставит кружки на стол. В его глазах есть нотка хитрости, мол, хочешь взять меня язвой и иронией – тебе стоит очень постараться, я так-то просто не дамся.   – Это было случайно, – цыкает Сяо. Но, стоит признать, ему все же немного стыдно, и поэтому он лезет в кухонный шкафчик за кексами в упаковке. Сам он не по сладостям, но хранит их для Хейдзо, когда тот захаживает в гости.   – Я сказал, что не злюсь, – незнакомец качает головой и присаживается за стол. Он подпирает голову рукой, и на Сяо смотрит с улыбкой. – Меня зовут Казуха, к слову.   Что-то в груди Сяо начинает ныть, и он хмурится; но стоит спиной, так что Казухе этого не видно. Аккуратно выкладывает из упаковки несколько кексиков на большую тарелку, пытаясь понять, почему вдруг стало тяжело дышать. Этот ступор проходит, когда он оборачивается к столу, и едва улыбается в ответ.   – Сяо.   Он смотрит в гранатовые глаза, и дышать становится чуточку легче.           Хейдзо говорит:   – Выглядишь ты как-то не очень.   Венти тревожится:   – Может, тебе взять отпуск?   Казуха стучится в дверь с мягкой улыбкой и предлагает:   – Не хочешь выпить кофе?   И из них троих вполне очевидно, кого Сяо раз за разом выбирает для времяпровождения после работы и по выходным.   Он не может винить своих друзей – у них вполне есть повод волноваться. Сяо и правда выглядит уставшим, потому что толком не спит. Ему снятся сны, на удивление, крайне красочные – и странные; временами жестокие, временами спокойные, будто он плывет по течению, но в то же время тревога всегда где-то на фоне – он никогда не может выплыть. Временами он не видит ничего, кроме крови и убийств, временами слышит во снах мелодии, что мягче шепота листьев на ветру, временами – будто попадает на маскарад, где множество людей в самых ярких одеждах, и всех этих людей он знает, но забывает, как только утром открывает глаза.   Эти сны его утомляют.   Казуха становится глотком свежего воздуха.   Сяо с ним почему-то поладить крайне легко. Казуха зовет его к себе в гости на второй же день после их знакомства; приходит в обед, бесцеремонно стучится в дверь, и все с той же улыбкой говорит:   – Пообедаем? Я заметил, что у тебя по продуктам пустовато. Не хочешь запечённую рыбу?   Сяо уже готов отказаться – но запах из открытой двери напротив слишком манящий, он не ел ничего, кроме кофе, с позавчерашнего обеда, так что кивок происходит против его воли.   Квартира у Казухи такая же, как и у него самого – зеркальное отражение, только в десять раз уютнее. На широких окнах плотные шторы кофейного цвета, на стенах – фотографии и рисунки, а под потолком почти по всей квартире навешана нежная белая гирлянда. На кухонных столешницах, где у Сяо – пустота, у Казухи – несколько растений, кажется, суккулентов, куча прихваток, карточек, кажется, с рецептами, и кулинарных принадлежностей.   – Вау, – говорит Сяо, заглядывая в карточки с картинками блюд. – Ты повар?   – Если бы, – Казуха смеется, накрывая на стол. – Просто люблю вкусно готовить. Но вкусно обычно значит много, и один я совсем не съедаю.   Сяо вздыхает – и даже не знает, что чувствует, облегчение или неудобство от того, что этот обед, кажется, совсем не одноразовая акция.   Он присаживается на свободный стул; один из двух; и поджимает под себя ногу.   – Что насчет 20 вопросов? – предлагает Казуха.   Сяо хмыкает – почти недовольно, но только почти.   – Хорошо, – соглашается он, уделяя все свое внимание рыбе на тарелке. – Но только потому, что мне все еще неудобно из-за позапрошлой ночи.   И немного потому, что, когда Сяо поднимает взгляд и смотрит в глаза, цвета спелого граната, ему тяжело дышать – и он понятия не имеет, почему.   – Ты живешь один?   – Мне казалось, это довольно очевидно, – Сяо мягко усмехается.   Казуха закатывает глаза и указывает на него вилкой, почти угрожая.   – Это не ответ.   Сяо поднимает обе ладони вверх.   – Сдаюсь. Один. Кем ты работаешь?   – Писатель считается за работу? – Казуха вскидывает бровь и ковыряет вилкой рыбу, как будто не он сам ее приготовил, а ему принесли что-то непонятное в ресторане, и он всячески пытается разобраться, как же это есть.   – Ого, – искренне удивляется Сяо. – Вероятно, да.   – Супер, тогда я писатель, – он наконец-то побеждает косточку, которая ему не нравилась, и поднимает взгляд. – А ты?   Сяо вздыхает почти обреченно.   – Геймдизайнер на полставки.   Казуха подмечает:   – Не кажешься счастливым.   Сяо ведет плечами; не кажется, потому что он не в восторге от своей работы, и во время учебы представлял что-то совсем другое. Но он съезжает с этой темы:   – Что ты пишешь, писатель?   Казуха беззлобно усмехается.   – Чувствую пренебрежение. Краткие рассказы, много фэнтези. Хочешь, про тебя что-нибудь напишу?   У Сяо вырывается смешок:   – Это будет самый скучный рассказ за всю твою карьеру.   Сяо узнает, что Казуха университет так и не закончил – бросил, потому что тот только мешал его самореализации, и ушел в существование на писательстве и подработках, потому что на одни книги и рассказы совсем не проживешь. Для самого Сяо это как-то слишком легкомысленно, но Казуха кажется именно таким – в его случае такой вариант развития событий даже как-то слишком правильный, и Сяо никогда не смог бы представить его на офисной работе или как студента-отличника. Красная прядь у него оказывается чем-то наследственным, а его имя и фамилия значат «тысячи кленовых листьев»; и когда Сяо об этом слышит, его ребра стискивают легкие почти до боли, и он не может вдохнуть. Но длится эта боль всего пару секунд, и отпускает его так же быстро.   В рабочие дни Казуха приходит через раз; то утром предлагает выпить кофе, то по вечерам приглашает на ужин, потому что снова сделал слишком много. Сяо уже не уверен, не делает ли его сосед это намеренно, но не может найти этому ни одной причины – и решает просто не думать.   Ему и без того хватает мыслей, из-за которых все же приходится взять несколько отгулов. Это почти походит на помешательство, и Сяо не знает, что происходит, но Казуха будто не может выйти из его головы.   Ему нравится проводить с ним время; но после каждой встречи дышать все сложнее, и со временем к этим чувствам добавляется головная боль. Сяо закидывается обезболивающим; это все неважно, убеждает себя он, и просто усталость.   Совсем неважно, что Сяо, видя Казуху с высоким хвостом, каждый раз мысленно ловит себя на ощущении, что это непривычно – и низкий хвост был бы куда лучше, пусть он никогда Казуху с ним не видел. Когда Сяо что-то подает ему, то удивляется, что на его правой руке ничего нет – он отчего-то каждый раз ждет раны, либо бинты, и каждый раз не знает, почему, ведь Казуха никогда и не упоминал о своих травмах, если они и были. Сяо не знает, почему ждет, пока Казуха достанет листочек и заиграет мягкую мелодию из его снов; эти ожидания точно какие-то глупые, и он думает, что во всем виновато подсознание.   – У тебя, – спрашивает он как-то у Казухи за завтраком, – никогда не было чувства дежавю? Будто тебе все вокруг знакомо, но ты не можешь вспомнить, откуда.   Казуха отвлекается от своего ноутбука. У него какой-то срочный заказ; но Сяо совсем не возражает. Ему нравится пить кофе под мерный стук клавиш.   – Временами, – задумчиво отвечает Казуха.   Сяо смотрит в его глаза и понимает – Казуха знает, о чем он говорит. Казуха знает, что чувствует Сяо, и знает, что это странно; может, он тоже такое чувствует?   Сяо согласно мычит. Казуха возвращается к работе, и больше они об этом почему-то не говорят.   Когда Казуха впервые ему снится, он запоминает этот сон. Казуха изранен; он прибивается к корням большого дерева, и его одежда, довольно странная, кажется, традиционно японская – вся в крови; Сяо будто наяву слышит гулкое сердце, которое бьется совсем медленно, тяжелое дыхание, и железный запах крови из чужих ран – чьи-то стрелы прошлись через плечо и под ребрами, вспоров нежную кожу. Казуха почти умирает, но еще живет; и улыбается все так же мягко и ласково.   Утром Сяо не может встать – его голова раскалывается надвое, как некрепкий орех, и перед глазами все плывет. Он все еще чувствует железо, но кроме того – клены, и это даже немного пугает, ведь кленов в жизни он так и не увидел.   Его тошнит, и Сяо кое-как доползает до ванной комнаты, по пути держась за стены.   Казуха стучится к нему вечером, но он не открывает дверь.   Но противиться бесполезно, и когда Казуха снова рвется к нему под ночь, Сяо все же поворачивает замок.   – Прости, – говорит он с порога, – мне не очень хорошо сегодня.   Казуха кладет ладони на его плечи. Они почти обжигают; и Сяо больно в груди от того, что он уже знает эти ощущения. Казуха ведет его внутрь квартиры, усаживает на кровать и мягко проводит ладонью по его волосам.   – Все хорошо, – говорит он, – в такие моменты не надо оставаться одному, мало ли что. Я присмотрю за тобой.   Сяо хочет возразить, но у него нет сил.   Казуха приносит из ванной ведро и полотенце, ставит на тумбочку стакан воды и откуда-то вытаскивает его аптечку – Сяо даже не знает, в какой момент его сосед узнал о нем такие базовые вещи. Может быть, на самом деле это у него нет инстинкта самосохранения, ведь знакомы они совсем ничего – едва ли больше трех недель.   – Ложись, – указывает Казуха.   Почему-то Сяо не может не послушаться.   Казуха сам ложится на кровать рядом, поворачивается боком, подпирая голову ладонью. Сяо смотрит на него из-под полуприкрытых век, и у него болят руки – ему хочется обнять Казуху, зарыться носом в светлую макушку, и это очень странное желание, но вместе с тем – правильное.   И, кажется, оно совпадает с тем, что думает и сам Казуха – он двигается едва ближе, и одной рукой тянет Сяо к себе.   – Давай я расскажу тебе что-нибудь, – тихо предлагает он. – Недавно я начал одну историю про девочку, которая очень любила фейерверки…   Сяо ничего не говорит. Он, на самом деле, очень хотел бы послушать; но никогда не сказал бы этого вслух, и поэтому сейчас даже благодарен, что Казуха понимает его временами без слов. Впрочем, этим же отличается и Сяо, и они оба всегда это замечают – и никогда об этом не говорят.   Сяо засыпает, уткнувшись в ткань толстовки Казухи; окруженный ароматом кофе и кленовых листьев.   К счастью, ему ничего не снится.           Утром они об этом не говорят.   Они не говорят вообще ни о чем, о чем Сяо хотел бы поговорить в первую очередь. Сяо знает, что Казуха тоже это чувствует – но никто из них никогда не касается этой темы.   Сяо знает, что это нормально – влюбляться так быстро; но не нормально ощущение, будто он был влюбленным уже до встречи с ним.   Сяо знает, что это нормально – временами испытывать дежавю, временами не понимать своих чувств; но не нормально – знать, как расположены родинки на лопатках Казухи, хотя никогда не видел его раздетым.   Сяо знает, что это нормально – иногда болеть; но не нормально – задыхаться до дрожи в руках, когда он всматривается в глаза цвета спелых гранатов.   Сяо знает, что это нормально – знакомиться и влюбляться; но не нормально – чувствовать, будто знаешь его всю свою жизнь.   И мысли, и чувства Сяо привычно давит в себе. Он берет работу на дом, потому что вдруг выйти в офис кажется чем-то слишком запредельным, и Сяо не хочет признаваться, что он боится оказаться слишком далеко от Казухи по неизвестным ему причинам. Но когда пальцы над ноутбуком начинают дрожать, а мыслей в голове становится слишком много, он подскакивает с места.   Сяо стучит в дверь слишком скоро. Он видит в глазах Казухи легкую панику – будто тот не понимает, что случилось, но Сяо не понимает, что происходит с его жизнью, и это куда важнее.   – Я не понимаю, – с порога говорит он, и его собственное сердце сжимается от отчаяния в голосе; но он ничего не может с ним поделать, да и не хочет, ведь это результат их общего молчания. – Я не понимаю, что происходит, я не понимаю, почему я чувствую, будто знаю тебя всю свою жизнь, Казуха, почему я люблю тебя всю свою жизнь, если мы совсем недавно встретились… Не понимаю, почему я знаю о тебе то, что совсем не должен знать, почему я знаю, какого это – гулять с тобой в парке, целовать тебя, обнимать, оберегать; почему я знаю, что ты можешь споткнуться через каждые два шага, а если пишешь письма, то обязательно прилагаешь цветы, и что кленовые листья напоминают тебе о доме, а на тазобедренной косточке у тебя родимое пятно, и я не понимаю, я ничего–   Сяо обрывается на судорожный вздох; и в гранатовых глазах Казухи почти видит отражение своих, и все чувства – всю растерянность, непонимание, боль; и зарывается пальцами в свои волосы.   – Казуха…   Но Казуха тихо говорит:   – Так ты не помнишь.   Сяо молчит – он все еще ничего не знает; а Казуха тянет его к себе, укрывает ладонями лопатки в мягком объятии, аккуратно целует макушку.   – Все хорошо, – шепчет он. – Пусть так.   Сяо хватается за футболку на чужой спине.   Он, правда, не хочет плакать – но, как и, кажется, всю свою жизнь, это он тоже не может контролировать.           Казуха оказывается не единственным, кто понимает, что происходит.   Когда Сяо рассказывает обо всем Венти, что пришел из чистого и искреннего беспокойства, тот говорит:   – Ох.   Сяо хмурится и складывает руки на груди.   – «Ох»? Это что еще значит?   Венти, впрочем, улыбается кратко и пожимает плечами.   – Ничего. Просто ждал, когда вы наконец встретитесь.   Сяо, конечно, хочет спросить, что это все значит, и, может, вытрясти из Венти все интересующие его ответы, но слышит шум двери – Казуха, выходивший за покупками.   После той ночи в какой-то момент, Сяо сам не знает, в какой, он медленно переезжает в соседнюю квартиру. Сначала просто ночует; потом приносит свою кружку; ноутбук; и пару домашних футболок. Может быть, это потому, что теперь он больше доверяет Казухе; а может, потому что ему не надо делать вид, что с ним происходит что-то странное, но все под контролем; может, потому что он знает, что Казуха тоже любил его всю жизнь.   Просто люди, которые не любят, не заботятся так трепетно, не обнимают крепко и не целуют по ночам в лоб. Не помогают проснуться легче, и не приносят таблетки с водой к кровати, потому что знают, как ты мучаешься снами – неясными и непонятными; и не делают кофе, хотя сами его обычно не пьют. Не выходят на балкон, пока ты куришь, и не обнимают так крепко – сцепив ладони под ребрами, почти у самого сердца – и не целуют загривок так нежно и осторожно.   – Ого, – говорит Казуха, заходя в комнату. – Венти.   – Привет, Казуха, – тянет Венти почти нараспев и машет рукой. – Рад тебя видеть в добром здравии!   – Привет, – отвечает Казуха; но Сяо совсем не видит в нем ответной радости, и для Казухи, радостного от любого живого существа в этом мире, это совсем не свойственно.   Очевидно, эти двое знакомы; и, очевидно, есть между ними что-то вовсе неприятное; и, еще очевиднее, Венти этим со всем легкомыслием наслаждается, или делает вид.   – Не переживай, – прикрываясь ладонью, слишком громко шепчет Венти. – У нас просто негласное соревнование. Причуды творческих людей, знаешь ли.   Казуха вздыхает и мягко пинает стул, на котором Венти сидит.   Сяо качает головой; но пока что решает в это не вникать.   Уютная квартира и Казуха рядом помогают ему со всех сторон, пусть он в этом никогда и не признается. Просыпаться по утрам не одному – куда приятнее; а вечерами стук клавиш и мягкий свет гирлянд убаюкивают Сяо лучше любых роликов, которые он пытался смотреть. Он спит беспокойно, тревожно; Казухе приходится откладывать ноутбук и возвращаться в кровать, мягко целовать чужие волосы, пока Сяо не затихнет и не забудется в дреме, приткнувшись куда-то к его плечу. Утром Казуха обязательно встанет раньше и сделает тосты с кофе на завтрак; и Сяо кажется, что ему не будет страшна никакая боль, пока он в этой квартире.   – Знаешь, – как-то говорит ему Казуха; он теребит рукава своей худи, и Сяо отставляет кружку с кофе, – нам необязательно… все это делать. Жить вместе. Быть вместе. Ведь до меня все было хорошо. Я не хочу, чтобы ты мучался.   Сяо щемит сердце – но на этот раз не от фантомной и неясной боли, а от того, насколько Казуха жертвенный, и насколько это глупо и важно одновременно.   – Глупости, – отвечает он, глубоко вздыхая. – Без тебя было тяжелее, Казуха. И я сам хочу быть с тобой.   Сяо видит, как расслабляются чужие плечи. Он сам, очевидно, не хотел этого предлагать. Сяо идет к нему и обнимает; Казуха упирается острым подбородком в его плечо, закрывает глаза и крепко обхватывает руками в ответ.   Сяо тихо спрашивает:   – Как давно ты все знал?   Казуха молчит; но потом шепчет:   – Несколько лет. Но я понятия не имел, как тебя найти, это все… такая случайность.   Сяо вздыхает и прижимает его к себе крепче. Ладонью гладит по лопаткам, будто успокаивает; и ему на самом деле жаль, что он не оказался рядом для Казухи тогда так, как Казуха сейчас оказался для него.   Но о том, что эту квартиру для него нашел Венти, Сяо решает никогда не упоминать.           – Их не было раньше, – тихо шепчет Сяо.   Он лежит на Казухе, прижавшись щекой к голым лопаткам. Одеяло скомкано где-то между ними и в их ногах, но в квартире тепло; в отличие от Сяо, который предпочитает мерзнуть, Казуха удосуживается купить обогреватель, и счет за электричество его совсем не беспокоит.   – Мм? – почти сонно спрашивает он.   Сяо проводит пальцами по россыпи темных звездочек на его плечах.   – Этих родинок, – поясняет он, – раньше не было? Я их не помню.   Казуха мягко усмехается. Его голос немного приглушен, он наполовину говорит в подушку, но они оба слишком ленивые, чтобы двигаться.   – Говорят, – тянет он, – что родинки появляются на месте судьбоносных ран, полученных в прошлой жизни. Когда меня ранили в плечо, я встретил тебя.   Сяо хмыкает. Это объяснение как раз в духе Казухи; такое же романтичное и прозаичное, как и все его рассказы.   – Глупости, – тихо спорит он. – Родинки появляются из-за гормонов, и все.   Казуха негромко смеется. Он переворачивается, раскрывает руки, и Сяо с удовольствием льнет в объятия, утыкаясь подбородком к чужим ключицам. Своей грудью он чувствует тепло кожи, а еще – как глубоко и мерно бьется спокойное сердце напротив. Это его успокаивает.   – Смертным положено верить во всякие глупости, – шепчет Казуха в ответ.   Сяо мягко хмыкает.   – Верно.   Конечно, положено, и Казухе вовсе можно верить во все, что угодно. Весь этот мир будто и открыт для него – не преподносит все звезды неба на блюдечке, но и никогда ему не препятствует, и Сяо даже немного завидно тому, как легко Казуха плывет по порывам ветра – и ветер этот всегда теплый и ласковый, и Сяо не понимает, как он сам умудрился попасть под его потоки.   Казуха крепко сцепляет ладони в замок на его пояснице.   Сяо кажется, что это Казуха его очаровал – правда, он совсем не понимает, как. То ли это были глаза цвета кленов и спелых гранатов, то ли нежная прядка волос – на ощупь она чуть мягче, чем все остальные, и Сяо особенно любит пропускать ее через пальцы. То ли фантомные родинки на лопатках, которые он помнил всю жизнь – и которые сейчас любит пересчитывать губами, одна за одной; то ли тепло кожи, едва тронутой нежным загаром, потому что даже солнце не может устоять против него.   Казуха его очаровал и заколдовал, еще в тот момент, когда мягко улыбнулся вместо того, чтобы злиться; так светло, что Сяо вдруг показалось, что в этой жизни ему все-таки везет. А, может, он истратил все свое везение на то, чтобы встретиться с Казухой – и в таком случае был совсем не против, ведь оно того стоило каждой минутой и секундой проведенного вместе времени.   Сяо ни о чем не спрашивает; а Казуха ни о чем не говорит. Каждый свой сон Сяо оставляет в своей голове; как и Казуха оставляет на клавишах каждый свой рассказ, из тех, которые никогда не опубликует, и никогда не даст прочесть.   Сяо под ночь пьет кофе, за что Казуха на него морщится недовольно, и смотрит, как тот плетет венок из цветов. Букет, что Сяо принес несколько дней назад, уже почти завял – но даже такой мелочи Казуха умудряется дать вторую жизнь.   Сяо больше, чем уверен, что он уже видел эти движения тонких пальцев. Ему кажется, будто на руки он смотрит через мутное стекло, и все никак не разглядит раны, которые Казуха, вообще-то, никогда не получал.   Ему все еще часто бывает больно, и его мучают кошмары; но Сяо курит на балконе, оглядывается на мягкий теплый свет в комнате и думает, что это все – слишком неважно, пока в душе все теплится чувство, будто он знает Казуху…   Целую вечность.   В своих ушах он слышит полушепот:   «Сяо, я не знаю, что это, но пусть оно продолжается вечность».   «Вечность? Вечность неподвластна нам. Пусть оно продолжается так много, как только может».   Пусть оно продолжается, ведь у них в запасе – все время мира, и все это для Сяо вдруг известно и понятно.   В миг все вокруг – и внутри – меняется, и Сяо отшатывается. Он роняет сигарету, задевает рукой стакан, что служил ему пепельницей, и тот падает – разбивается с громким звоном, и все осколки, смешанные с догорающим пеплом, сияют в его глазах; они блестят и искрятся, и Сяо теряет почву под ногами, потому что не может устоять перед ними. Не может устоять перед огнем, который горит под ребрами, выжигая все, что осталось живого; и осколки, кажется, впиваются не в его ступни, а прямо в сердце.   В миг он помнит все – и знает, кто он такой. Знает всех тех людей, которых видел во снах; знает каждый солнечный и пасмурный день, проведенный с божествами и демонами; каждое его видение обретает смысл, и каждый осколок встает на свое место в этом паззле, который он никогда бы не смог собрать.   Он зажимает ладонью рот, и соль катится по его щекам; это не одна жизнь, это тысячи жизней и миллионы дней, повторяющихся один за одним, это угасшие огни, это отчаяние и боль кармы, что преследовала его; это обида на весь мир за то, что он был заперт в одном месте; это маленький лучик девочки со светлыми-светлыми волосами, подобно золоту, скромный огонек мягкой мелодии флейты, и огромное теплое солнце, так внезапно его согревшее – Казуха.   Это огромные тени и крики боли, самые разные – человеческие, звериные, и они все бьют по барабанным перепонкам, и Сяо вновь переживает все то, чего тогда так отчаянно хотел избежать – от чего хотел уйти, но не мог.   Каждый осколок похож на новое чувство, с которым Сяо не справляется. Это долг, и страх, и скорбь, и обида; помутившийся разум и годы ложной надежды; сожаления и утраты; и любовь, такая сильная, что она жжет его ладони, и от нее нет спасения, и прокляли себя – они сами.   Сяо знает, что они встретились случайно – он спас Казуху от смерти, и Казуха с того дня не смог оставить его в покое. Сяо знает, что они поцеловались во вторую ночь после их знакомства; и знает, что никогда не жалел об этом, и это было самым прекрасным решением за его жизнь. Сяо знает, что Казуха после каждого путешествия возвращался на постоялый двор, и каждое утро с тех пор встречал его – с распахнутыми для объятий руками и такой же для любви душой. Сяо знает, что Казуху, как и сейчас, любил весь мир, и сам он совсем не был исключением; но никогда не смел забирать у мира солнце.   Сяо знает, что он мог жить вечно – и что они не раз говорили об этом, и он был готов к тому, что Казуха уйдет рано или поздно; и Сяо знает, что он непозволительно скоро умирал у Казухи на руках.   Сяо знает, что у них было слишком мало времени, и от этого ему еще больнее.   Сяо почти сгорает, пока чужие руки не касаются его. Казуха обнимает крепко, прижимается грудью к спине, ладони кладет на сердце – и огонь под его пальцами успокаивается, но он и не боится обжечься. Он оставляет несколько крепких поцелуев на затылке Сяо.   – Это пройдет, – шепчет он, – немного, и это пройдет.   У Сяо нет выбора, кроме как ему поверить. Он хочет спрятаться за маской, только ее уже давным-давно у него нет, и не было никогда – в этой жизни, по крайней мере, – и он подается назад, жмется к груди и жмурит глаза. Под руками Казухи мельтешащие искры замедляются и успокаиваются, и каждая из них становится лепестком – все еще ярким, но теперь успокаивающим, укрывающим его душу мягким и плотным ковром.   – Я обещал всегда быть рядом с тобой, – дрожащим голосом говорит Сяо, – но оставил тебя.   Казуха обнимает его крепче. Сяо вздрагивает от холодного ветра, но в миг ему совсем не страшно; ведь впервые за тысячи лет он совсем не один.   – Ничего, – успокаивает Казуха, и Сяо слышит в его голосе мягкую улыбку. – Я всегда возвращался к тебе. Вот и ты вернулся ко мне.   Сяо находит в себе силы сделать глубокий вдох – и понимает, что его сердцу больше не больно. Ребра больше не стискивают легкие. Его руки не дрожат, и чужие он теперь видит ясно – и там нет никаких ожогов, пусть Сяо и знает, что Казуха их получал. Теперь он понимает, почему Казуха не любит Венти; и почему Венти над ним забавляется. Сяо больше не больно, и он может жить дальше, но все, что не меняется – он любил Казуху всю свою жизнь, и будет любить ее остаток; и даже не одну.   Все осколки остаются на полу балкона, вместе с угасшим пеплом.           Сяо просыпается поздно.   Работает на дому он теперь постоянно, и вскакивать рано по утрам нет смысла. Он двигается аккуратно – под боком у него спит пушистая кошка, спрятав влажный нос в складки простыней. Сяо сонно трет кулаком глаза, садится и осматривает пустую половину кровати. Его взгляд сразу же падает на стол напротив, и он, еще не проснувшись, недовольно хмурится.   – Казуха.   Казуха за столом вздрагивает от неожиданности. Он отвлекается от ноутбука и тепло улыбается.   – Доброе утро, моя любовь.   – Ага, – бурчит Сяо, выпутываясь из одеяла, – ты сейчас схлопочешь.   Казуха в панике осматривает стол, а потом переставляет алюминиевую баночку на пол. Сяо хмыкает – ему это не поможет, он уже все видел, и ему абсолютно не нравится новая привычка, которую Казуха завел себе уже полгода как.   – Хватит хлебать свои энергетики, – он щиплет Казуху за бок, и тот ойкает.   Но Сяо не может злиться на него долго, и мягко целует светлую макушку.   – Иди отдохни.   – Сейчас, – вздыхает Казуха. Он поднимает подбородок, желая получить свой утренний поцелуй; Сяо сдается и кратко чмокает подставленные губы.   – Иди, – настаивает он.   – Подожди, я допишу и пойду, – Казуха возвращается к ноутбуку.   И Сяо вроде бы нравится видеть его вдохновленным; но не на условиях бессонных ночей, даже если Казухе никуда не нужно.   Но Казуха упрямый – и его не переспорить. Сяо вздыхает и идет ставить чайник; у него тоже есть свои хитрости, и от чая с молоком Казуху не спасет ничего, зато он уснет крепче младенца – и Сяо сможет работать со спокойной душой и мурчащей кошкой на коленках.   – Я тут написал кое-что, – подает голос Казуха. – Почитаешь, как будет время? Хочу отправить на публикацию.   Сяо ставит кружки на стол и смотрит на него с долей подозрительности.   Красные гранаты блестят ярче закатного солнца, и Сяо точно знает такой взгляд – он видит его слишком часто, и он слишком сильно в него влюблен.   – Так, – говорит он, скрещивая руки на груди, – я вижу эту хитрость в твоих невероятно красивых глазах. Признавайся, там что-то о нас?   Казуха улыбается очень загадочно. Берет двумя руками кружку и ведет плечами, мол, кто знает, кто знает?   – Может быть. Не узнаешь, пока не прочтешь.   Сяо наклоняется и мягко прихватывает зубами чужое ушко; Казуха ойкает и пытается отстраниться, но Сяо обнимает его крепко, не отпуская.   – Опять ты хитришь, – беззлобно ругается он.   – Совсем немного, – ласково смеется Казуха; для Сяо это самый прекрасный звук на земле. – Ты же это тоже во мне любишь.   Сяо мягко усмехается. Он садится напротив и позволяет сонной кошке запрыгнуть на свои коленки, мягко чешет ее между ушек и берет кружку с кофе.   – Хорошо, – соглашается он, – я почитаю.   – Только если у тебя будет время, – уточняет Казуха, – это совсем необязательно.   Сяо качает головой – некоторые глупости в Казухе не исправит даже иная жизнь.   – У меня всегда есть время для тебя, – возражает Сяо, – и у нас с тобой – все время мира.   За окном мягко греет весеннее солнце. Кошечка на его коленях ведет острыми ушками, отслеживая пение птиц; и Сяо очень хорошо, когда он вдыхает аромат кофе и кленов, и чая с молоком, и немного шоколада – всего, что любит Казуха, и чем наполнена их квартира 11Q. Он едва улыбается своим же словам – действительно, все время мира, ведь этот мир существует только для них двоих.   И даже немножечко больше.