Кайенский перец

парень, которого вы изувечили, говорил он, скорей всего умрет, он и раньше дышал на ладан, но вам, лу, прийдется гораздо хуже - вам нужно будет жить дальше. Лена Элтанг "Каменные клёны"

      В пятнадцать лет Сейшу остаётся без дома, без сестры и без самой себя.       Взамен получает Хаджиме.       Хаджиме — наконец-то всего полностью. Раньше только половина его была с ней в виде лучшего друга с самого раннего детства, другая половина принадлежала Акане. Теперь, когда Акане не стало, Сейшу принимает это неудобное наследство: его долгие взгляды — ведь он теперь постоянно высматривает в ней, Сейшу, то, что напомнило бы об Акане; долгие разговоры, в которых так или иначе участвует почившая; долгие сожаления и общую долгую, бесконечно долгую, печаль — оба взращивают её друг в друге и лелеют, не надеясь уже на избавление, а просто привыкая. Не так давно до неё дошло, что Хаджиме ей уже не друг, и, каждый раз всё более осознавая это, она тихонько себя саму убивает — душит и давит всякую о нём мысль, но, чем больше старается не думать, тем ясней понимает — так становится только хуже. Скучает тоже. Постоянно. Хоть и видятся каждый день. И это пугает её гораздо сильней, чем мысли о том, что, будь у неё выбор, кого лишить жизни — сестру или Хаджиме, она бы выбрала… Нет. Она радуется, что такого выбора ей никто не дал.       А что, если бы всё-таки дал?..       Хотела бы ненавидеть. Хотела бы быть равнодушной. Но её глаза сияют бесконечностью слов лишь о нём. Вот только он, как назло, не умеет читать, а она в попытках обучить его онемела от горя. Может теперь только надеяться, что когда-нибудь он заметит, как она его любит.       — Ты так на сестру похожа, — говорит однажды Хаджиме, когда они вдвоём сидят у окна в школьном коридоре и наспех перекусывают между уроками. Говорит, будто хочет приятное сделать, а она в этот момент жалеет, что обгорело у неё не всё лицо, а лишь часть. Быть похожей на сестру именно сейчас ей почему-то меньше всего хочется. Да и не похожа она, ему просто кажется.       — Я тоже по ней тоскую, — отвечает Сейшу, обрывая этим едва успевший начаться разговор о прошлом.       Приятно, ей совершенно точно должно быть приятно сравнение со старшей сестрой, которая остаётся самой прекрасной ещё и потому, что её в живых нет. Акане была нежной, воздушной, женственной, могла пару слов сказать, и успокоить душу — за это, наверное, её и полюбил Хаджиме. Будь она сейчас жива, нашла бы утешение и для своей глупенькой Сейшу, рассказала бы, как стоит вести себя, и где следует прятать все свои комплексы. Ерунда! У Акане и комплексов-то никогда не было — идеальная, просто идеальная. Са-мо-дос-та-точ-на-я. Куда уж там дотянуться младшей сестре, вечно стесняющейся своего совсем не девичьего тела, которое, хоть и пряталось умело под школьной или спортивной формой, но от зеркал пока скрываться не научилось. Она, Сейшу, совсем из другого теста — сама это признала, сама с этим смирилась. Решила сейчас и в будущем дружбу ценить выше любви, какой бы эта любовь ни была. Решила, что с лучшим другом её уж точно ничего не ждёт. Решила даже встречаться с ним как можно реже помимо школы.       Последнее не вышло. Она так и не смогла отдалиться от него. Тогда и зародилось самое главное страдание в её жизни.

***

      Деликатно спрашивая, сможет ли он как-нибудь устроить её в своей группировке, она убеждала себя, что радоваться тут вообще нечему, что это вынужденная и временная мера, что маячившая впереди возможность иметь с ним ещё что-то общее, кроме умершей сестры, в которую он до сих пор влюблён, — всего лишь совпадение.       — Зачем тебе? — Хаджиме от такой просьбы чуть на месте не подпрыгивает.       Даже кривится, глядя на своего лучшего друга, который… Нет, не на друга. На подругу, подругу, подругу, подругу! Сейшу — девочка. Молчаливая, смеётся редко, постоянно пропадает в спортзале, любит гонять мяч и знает всё про мотоциклы, но она девочка. Какая ей группировка? Ведь у неё… ведь у неё даже заколка с бабочкой! Эту маленькую бабочку в сиреневых блестящих камешках он, кстати, только сейчас замечает, потому что Сейшу из-за неловкости начинает крутить кончик длинной косы.       — Мы живём пока у родственников. Нас не прогоняют, конечно, но вечно это продолжаться не может, надо будет съезжать. Деньги нужны. Ты поговори там, с кем надо, ладно?       — Нет, не стану! А ты можешь и у меня пожить, — упрямо возражает он.       — С ума сошёл? Меня к тебе родители не пустят. Ну, поговори. Поговори, пожалуйста. Вдруг меня возьмут?       «Не возьмут», — хочет ответить Хаджиме. — «Тайджу даже свою родную сестру чехвостит так, что будь здоров. С чего бы ему принимать в группировку девчонку?»       Не возьмут — он уверен, но всё-таки честно рассказывает о Сейшу всё, что знает, ведь он пообещал помочь ей. И он искренне надеется, что Тайджу хотя бы накричит на него и скажет, чтоб проваливал и не смел больше даже думать о таком, но тот задумчиво чешет подбородок и в конце концов говорит:       — Приведи её. Посмотрим, кто такая.

***

      Он и не знал, как сильно будет жалеть о том, что сделал, лишь слыша перешёптывания за спиной. Теперь все только и говорят, что о новенькой, которую Тайджу принял ясно для каких целей — эту грязь бросают в спину, в её прямую ровную спину. Но к Сейшу подобное не пристаёт, она смотрит равнодушно, а им кажется — свысока, и это всех ещё больше бесит. Над ней откровенно насмехаются, когда она однажды прибегает на собрание сразу после школы, едва успев накинуть на плечи форменный плащ. Обувь сменить забыла. И теперь чего только не слышит о своих ногах и простеньких школьных, но всё-таки женских, туфлях. Она вовремя успевает ухватить за руку своего лучшего друга, который порывается ответить каждому в группировке, кто позволил хоть слово плохое в её сторону сказать, хоть бросить недобрый взгляд.       — Не нужно, — тихонько говорит она. — Они меня просто пока не знают. Думаешь, в команде в зале меня сразу приняли? Было то же самое, даже ещё хуже. Надо просто подождать. Не страшно.       Он впервые слышит о том, что происходило у неё в жизни какое-то «хуже», о котором она никогда не рассказывала, и теперь думает, стоит ли спросить. И, если всё же спросит, получит ли он ответ, или она просто улыбнётся и промолчит, как обычно? А Сейшу в этот самый момент обещает себе, что первые заработанные деньги потратит на самые яркие туфли, какие только сможет найти. Тогда ей точно будет не страшно.       Не страшно.       Она говорит: «Не страшно».

***

      Она говорит:       — Не страшно, — спокойно глядит в его глаза в отражении и продолжает тереть огромное розовое пятно на полах плаща, который держит, зажав между собой и раковиной.       Шумит включенная вода. У Хаджиме в ушах всё ещё шумит кровь. Шумят, постепенно исчезая, самые плохие мысли, потому что сейчас он видит Сейшу такой, как всегда. Ну, почти — у неё волосы взлохмачены и лопнула кожа на губе, и ещё она очень расстроена тем, что краска не отчищается, только размазывается по ткани.       — Не страшно, мы немного повздорили.       — Повздорили? — хотел наорать на неё только лишь за то, что она даже сейчас такая отстранённая и, кажется, не думает вообще ни о чём, в то время как он все возможные исходы перебрал за те несколько секунд, что шёл до туалета, в котором, как ему сказали, она хнычет и прячется. — В смысле повздорили?       — Совсем чуть-чуть. Я виновата, я нарывалась. Мне испачкали форму, и я дала сдачи. Нужно было сдержаться, ведь это всего лишь…       …тряпка — так она назвала себя, когда взяла в руки свой плащ, выпачканный в краске. Рядом смеялись. Рядом обзывали. Рядом стояла банка той самой краски как знак того, что делали в открытую, а кто именно — уже не важно. Но она всё равно спросила:       — Кто это сделал? — ответа не получила. — И… розовая? Серьёзно? Вы красную, что ли, не могли найти, идиоты?       Разозлилась, схватила банку и плеснула на тех, кто просто был поблизости. Конечно, предвидела, что потом схватят уже её и приложат к стене: не сильно, немного больно, но больше обидно, потому что чужая рука вцепилась в волосы на затылке — не будь их, ей было бы проще вывернуться. Хоть телосложением и смахивала больше на парня, для всех здесь она с самого начала была просто девчонкой, глупой, слабой. Обманчиво-слабой. Уж точно не той, которая сможет сначала врезать пустой металлической банкой по голове, потом коленом в живот, а потом выкрутить руку и крикнуть:       — Никогда больше не смей трогать меня! Никогда!       Друзей нужно принимать такими, какие они есть — Хаджиме это знал, потому что Сейшу всегда принимала его. Даже сейчас, когда ей и так досталось, а он ещё вдобавок ругать её собрался.       — Давай я разберусь? — уже мягче произносит он. — Ты только скажи, кто из них это сделал?       — Тайджу предупредил, что если буду ныть и жаловаться, то вылечу отсюда сразу.       — Тайджу пусть что хочет говорит. Но мне-то можно, Сейшу, ну?..       Сейшу лишь едва заметно качает головой.       — Он лидер, он прав, — она вдруг бросает своё дело, с отчаянием шлёпнув мокрой тканью о раковину. — Не отмывается. Где теперь взять новый? И ещё… ещё я хочу подстричься. Поможешь мне?       Тем же вечером он, уступив, в своей комнате ставит стул напротив двери шкафа с зеркалом, а затем проверяет обычные канцелярские ножницы, несколько раз разрезав лист бумаги. Потом долго смотрит на светлые густые волосы Сейшу, по спине спадающие мягкими волнами из-за туго заплетённой ранее косы. Смотрит, как на какое-то чудо, будто у Сейшу их не было, а теперь вдруг появились. Он их такими и не видел никогда, разве что в детстве, но они были покороче и завязывались в хвостики.       Наконец, решается — отрезает тонкую прядь с затылка, с самого низа, где не видно, и отдаёт ей.       — Слишком длинные оставляешь, — говорит Сейшу и бросает волосы на пол. — Не жалей, режь сразу побольше. Не ноги, отрастут.       — Мне-то чего жалеть, сама же решила, — отвечает он и, придерживая ладонью, срезает уже гораздо больше, но с горечью понимает, что делать это ему сложно, потому что они… красивые. Странное слово. Как на другом языке. Чужое слово. Ему не сюда. Не в этот дом, не в эту комнату и не в эту голову. Но Хаджиме то и дело мысленно его повторяет и щёлкает ножницами, оправдываясь тем, что Сейшу упрямая и переубедить её невозможно.       — Мне нравится. Я, пожалуй, ещё покороче сделаю. Позже, когда будут лишние деньги на парикмахерскую. Да… да, мне нравится. — С улыбкой говорит она своему отражению. Нравится не новая причёска, а новая жизнь, которую эта причёска обещает. Как там говорила Акане? Стоит девушке сменить причёску, и весь мир вокруг изменится. Может, она шутила, а, может, была права. — Так здорово, даже голове легче стало.       Хаджиме тоже хочет, чтобы ему стало легче, но, пока она не видит, прячет в карман прядь её волос, и сам себе не может объяснить, зачем это сделал.