снежные одуванчики.

Якса не следил за сменой времён года. Это лишние отвлекающие факторы, бесполезные. Ну что ему может дать знание того, что южные ветра с концами поджали хвосты, открыв Тростниковые острова стремительным северным порывам вихрей с заснеженных хребтов? В сущности ничего. Но, неизменно, первый снег никогда не оставался без внимания — белым танцем снежинок правила звонкоголосая флейта, кружила в пируэтах, разбрасывала по небу, сквозь звёзды просеивая. Заданную бардом мелодию подхватывал ветер, а сам он становился рядом с адептом, плечом к плечу, ни слова не говоря. Когда бы Венти не вздумалось вернуться, — он уводил сам себя от этих мыслей и гнал тяжёлые снежные тучи подальше, потому что в голове каким-то священным правилом стало шагнуть на родные земли только после того, как златые очи увидят вальс снежинок. С момента самой первой встречи он всё думает о том, почему холодные звёздочки так завораживают Сяо. И каждый раз, наблюдая за ним, как сейчас, Венти пытался найти ответ, но спустя столько времени начало казаться, что никакого ответа и нет вовсе. Просто барду нравилось смотреть на яксу через дымку ледяных кристаллов. Нравилось смотреть, как вьются по ветру рукава зимних одежд с узорами плывущих облаков, как этот же ветер пряди волос задувает назад, открывая взору прямой светлый лоб с киноварной печатью, как на длинных ресницах ютятся крохотные снежинки, как губы приоткрываются в тихом вздохе, как светятся глаза, в янтарной радужке отражая узоры снегопада. И взгляд был самым волшебным, особенным. В нём такое вдохновение, такое восхищение и такая хрупкость. Как Сяо смотрел на снежинки, так Венти смотрел на него самого. А утверждение о том, что не бывает двух одинаковых снежинок, становилось невероятно правильным. Потому что Сяо — самая прекрасная и невероятная снежинка на всём белом свете. — Надень рукавицы, — тихо говорит Венти, подходя чуть ближе к Сяо, а тот, засмотревшись на то, как медленно белеет земля близ постоялого двора, не сразу отзывается. Только вздрагивает от неожиданности, когда бард касается его ладони, смотрит на расшитые серебряными нитями рукавицы и качает головой. — Мне не нужно. Сам надень. Венти успевает поймать его смущённый, наспех спрятанный взгляд, улыбается, прячет рукавички в свою дорожную сумку и протягивает Сяо руку. Тот бубнит ещё что-то о переохлаждении и они вместе покидают постоялый двор Ваншу. В снежные долины, где воет ветер в унисон с волками, оба отправлялись, храня теплоту в сердце. И, как уже удалось выяснить за долгие годы совместных прогулок, лютые морозы — самая что ни на есть лучшая колыбель для яксы. Возможно, это и было причиной его особенной любви к снежным узорам. Барду хотелось бы, чтобы это и в самом деле было правдой. Сяо, находясь на Драконьем хребте, хоть на пару мгновений мог отпустить себя, забыть о скверне, терзающей его душу вот уже несколько столетий подряд. Венти хотел бы поклясться ему, что избавит от этой тяжёлой ноши, но понимал, что сам адепт никогда не согласится снять добровольно надетые оковы обязательств. Несомненно, архонты не всесильны, но хоть что-то, самую малость — Венти готов сделать ради него что угодно. Но Сяо никогда не говорил с ним на личные темы, а бард не решался лезть к нему с вопросами. Так и получается, что встречи оба принимали как должное, не считая нужным изъясняться друг перед другом. Ладони привычно сплетались, хоть и касались друг друга лишь пару раз за тысячу сменившихся лун. Сяо чувствовал, будто может последовать за ним куда угодно. Порой, это пугало его и по началу якса сторонился барда, который с лёгкостью мог утешить неспокойную душу одним лишь напевом, но потом понял, что в моменты особенного отчаянья думает не о спокойной кончине, не об исполненном долге, а том, как бы не хотелось умирать, не услышав его голоса напоследок. Всё это не было сказочным сюжетом какой-нибудь легенды и в большинстве случаев, Сяо сам поднимался с колен и, утирая кровь, прихрамывая брёл к постоялому двору. Якса знал, что у него нет никакого права требовать от бога чего-либо, но именно это знание так приятно стучало в груди, рядом с сердцем, когда вместо холодных когтистых лап смерти его подхватывали тёплые ладони. Каждый раз, когда Венти вдруг объявлялся, то казался Сяо его собственным бредовым видением. Он чувствовал, будто ему снится самый чудесный сон, и поэтому всеми силами старался удержать его рядом, вытянуть из этого сна и прижать к груди. Сейчас, Сяо был спокоен рядом с ним. Он уже точно знает, что Венти не снится ему, что стоит перед ним, самый, что ни на есть, настоящий, и поправляет капюшон своего дорожного плаща; улыбается ярче июльского солнца и греет лучше самого большого костра, болтает без умолку, держит за руку, поглаживая пальцами костяшки в ссадинах, и смотрит на него так, будто в этом мире больше ничего не существует. Сяо берёт в ладони снег, смотрит, как он переливается, сверкает, а после подходит ближе к Венти и протягивает ему руки. — Попробуй, — говорит он со всей своей серьёзностью. — Это же просто замёрзшая вода! — смеётся бард, — Мы могли бы заморозить пару бочек вина, раскрошить лёд и получилось бы в разы вкуснее! — Сяо смотрит на него и Венти сдаётся. Осторожно приподнимает его руки за запястья и касается ладоней губами. Кристально чистые снежинки тают от тёплого дыхания, горсть снега обращается в воду и Венти глотает всё до единой капли, целуя чужие пальцы. Сяо одёргивает руки, прячет их за спину и отворачивается, шагая дальше по тропинке. У озера всё занесено снегом, свежим, пушистым и мягким. На небе звёзды уже совсем продрогли, жмутся от холода друг к другу, но тепла дать не могут даже себе самим. У Венти румянец разгулялся по лицу, на щеках наливными яблоками греется. А глаза лазоревые стекленеют, обращённые к адепту, заворожённо разглядывающему обмёрзшие ветви елей. Он кажется барду таким же недоступным, как и пик Драконьего хребта. И достичь его всё же можно, но это волшебство непостижимой неизвестности растворится и не останется ничего, зачем он смог бы приходить к нему снова и снова. — Пойдём этой дорогой, — Сяо касается его локтя, и указывает на расчищенную тропу. Венти смеётся, шутливо корчит недовольную рожицу и хватает адепта за руку. Тот не сопротивляется и они вместе шагают в снегу по колено, метра два или три, а потом бард спотыкается, — нарочно ли, случайно ли, — и со смехом падает спиной в сугроб, не отпуская руки Сяо, и он так же падает рядом с ним. За ворот, в сапоги и в рукава попадает снег, обжигает холодом и кажется, что греет. У яксы кожа такая же белая, как снег. Прозрачный, безжизненный нефрит. На белом полотне ярко выделяются только глаза, в которых, как кажется поначалу, неимоверное количество острых золотых шипов, отчуждение и презрение; но сейчас его взгляд для барда слаще растопленного мёда, спокойный, тёплый и слишком родной. Они смотрят друг другу в глаза до тех пор, пока адепт не моргает. — Ты проиграл! — звонкий смех колышет льдинки на иголках сосен, изморозь на горной мяте снежными облачками слетает и устремляется ввысь. Сяо не отвечает ему. — Шумный, — пальцы тянутся к лицу барда, убирают со лба прядь волос. Венти тихонько смеётся и мягко перехватывает его руку на своей щеке. Они лежали в холодном снегу как в тёплом облаке. При слабом свете звёзд и луны, прячущейся за полупрозрачными тучками, все невзгоды и гнетущие мысли исчезают. Остаются только сплетённые в объятиях взгляды, трепетное биение сердец и бесконечное любование друг другом.