Мороз по коже и вечный холод в душе преследуют тебя

Скарамучча ненавидит скорбь. Его от всех ее проявлений тошнит, как, собственно, и от самого себя. Его создание пропитано ею от кончиков пальцев до фальшивых внутренностей, от которых нет ни толка, ни пользы. Он не дышит, его не выворачивает от мерзких сцен, запаха крови и вида мертвых тел. Он просто существует, не делая ничего полезного ни для себя самого, ни для других. Он просто черновик, заготовка для чего-то поистине необходимого. Единственное, что есть в нем человеческое — это эмоции, предательски подводившие его на протяжении всех веков существования. Он плачет из-за воспоминаний, прошедших лет, чужих силуэтов, напрочно засевших в голове. Он злится, когда что-то идет не по его идеально составленным планам. И он любит. Любит чужой красный, чужой вечно спокойный голос и тихий, едва слышный смех, чужие руки, прекрасно владеющие мечом, чужие аккуратные, явно аристократические, черты лица. И поэтому он не приходит на то самое место, потому что он не любит скорбеть. Ему сложно вспомнить, сколько ему лет точно, и когда он делал что-то хорошее. У него нет целей, нет планов на завтра и желаний сегодня. Ему это и не нужно, собственно говоря, ведь он вечно молодой и вечно скитающийся. Ему ненавистна вечность во всех ее проявлениях и видах, но, видимо, даже здесь над ним решили пошутить, забрав возможность испустить последний вздох. Всему должен прийти конец, считал Куникудзуши, и с чем была не согласна Вельзевул. И, к несчастью Скарамуша, именно у второй в руках были нити, мучавшие его своей жесткостью. Сказитель надеялся, что она хотя бы чуточку страдала так же, как он сам. Шестому не нравится холод, из-за чего его прибывание в Снежной, полной льдов и морозов, было мучительным. Его руки были всегда холодными, он замерзал без дополнительного источника тепла, и в нем не горела жизнь, поэтому он всегда тянулся к чужому огню. Но сейчас ему было до смерти холодно, хоть и стоял он не во дворце Царицы, а в пещере Инадзумы, которая всегда славилась теплым климатом. Чужой огонь давно-давно погас, и Куникудзуши больше не улыбался, не грелся о чужую грудь, а руки в бинтах вместе с чужим дыханием не отогревали его собственные. Его единственным желанием было отныне просто согреться. Могилы его пугали. Они были серыми, невзрачными, от них веяло мертвецким холодом, а цветы картину никак не скрашивали, наоборот делали ее еще более жуткой. Но на могиле, около которой он сейчас стоял, не было цветов, как и надгробия. Таких людей не хоронили с почестями и шумными фанфарами, они просто умирали в тишине, никем не замеченные и никому не нужные. Ну... почти никому. — Я никогда не говорил, что буду ждать вечно, — Скарамучча пытается придать своему лицу бесстрастное выражение, но все безуспешно, если говорить честно, — а ты так и не вернулся домой. Нет сил плакать, смотря на чужой меч в земле и лежащий рядом глаз бога. Могила Кадзухи была чуть ли не копией места захоронения его друга, чего, наверное, он и хотел. Куникудзуши об этом особо не думал, когда хоронил того со слезами на глазах. Тогда ему было сложно поверить во все происходящее, но сейчас это была его реальность. Каэдэхара Кадзуха, последний потомок давно распавшегося клана, умер, не достигнув порога и в тридцать лет. А Скарамушу было намного больше, чем эти жалкие тридцать, и умереть он не мог. Он был вечно молод лицом и вечно сломан душой. Кадзуха же был слишком беспечен и самоуверен, поэтому его и постиг столь скорый конец. — Думаю, если бы я был не бессмертен... мы бы были вместе вечно, Кадзу, — глаза Сказителя все же начинают блестеть от слез, но он не скорбит, нет. Он только бесконечно сожалеет о словах, что так и не успел сказать. — Я люблю тебя, Кадзу.