С днём рождения, пап...

⠀ ⠀

And I don't care if I sing off key

I find myself in my melodies

I sing for love, I sing for me

I shout it out like a bird set free

— С днём рождения… Так тихо было в читальне. Бледные пальцы за спиной проходились по густым-густым волосам, готовились расплетать две косы, каждую толщиной чуть ли не с кулак. Тоби с Итаном сидели в жилетах от школьной формы, сбросив галстуки и стянув пережимающие ноги гольфы, от которых на коже оставались неприятно щиплющие следы. — Это тебе. Я подумал, что к экзаменам ты и без меня подготовишься, а тут… Это сказки, конечно, но ты не думай, они не совсем детские. Про Море Хранителя прочитать однозначно стоит, мне она всегда нравилась. Посмотришь. Из-за плеча показалась небольшая книжечка, которую Тоби взял, и ещё долго молчал, прежде чем опомниться: — Да, да, конечно, спасибо тебе! В смысле, я не сомневаюсь, сказки это… это хорошо, да. — Ты же сегодня был в Стиллвотер? Слабый кивок головой вместо ответа прекрасно объяснил всё Итану без лишних подробностей. Тоби в последнее время был особо немногословен, и не надо было знать о нём абсолютно всё, чтобы понимать причину такого настроения. Но Итан глубоко заблуждался, наивно полагая, что Тоби гнетёт только факт нахождения его отца в тюрьме, его преступление, большие семейные волнения, вызванные этим переполохом. И пусть тихие приступы самоненависти, страха и отрицания давным-давно позади, Тоби всё равно не мог уйти от прошлого. Он смывал те полтора года своего детства так долго, но чем старше он становился, тем больше понимал, а с пониманием этим приходил лишь очередной ужас и… всё начиналось заново. — Правда, спасибо безмерное за книгу, мне очень приятно, просто… на душе тяжело. — Понимаю… Конечно, Итан не понимал. Он не знал и половины от того, что так терзало душу. Такие взрослые, а вместе с тем абсолютные дети, они сидели в смущенной недоговорённости. Каждый хотел прервать этот порочный круг, и каждый боялся сделать это первым. — Позволишь? — наконец-то проговорил Итан, касаясь алой ленты, огненной змейкой спускавшейся от корней до самых кончиков смоляных волос. — Да, конечно. Немногословно и разбито — Тоби попросту устал, его можно понять. Итан это чудесно чувствовал, не задавая ненужных вопросов и распуская косу. Вправо-влево, вправо-влево… лента так гипнотизировала и пленила, что он абсолютно потерял счёт времени, и те минуты, что он провёл над своей незамысловатой работой, показались ему долей секунды. Закончив, он перекинул ленты Тоби за плечо, и тот легонько потянул их на себя, скомкав в кулаке и многозначительно вздохнув. Ещё мгновенье, и он отклонился назад, о чём-то призадумался и всё же упал Итану на колени, устремляя взгляд чёрных глаз высоко на расписанный классическими мотивами плафон потолка, через маленькое окошечко которого вместо красочного солнца пробивался луч настоящего света. Тоби находился в том странном состоянии, которое нельзя было назвать апатией в полной мере, но совершенно неправильно было описывать, как грусть. Эмоций ни на что толком не хватало, и было проще просто плыть по течению, не отрывая себя от мира, но вместе с тем смотря на него как будто бы со стороны. Всё вокруг казалось неправильным, чужим и нечеловеческим, даже светлое лицо Итана, который вглядывался в него и всё пытался определить, что же кроется за пеленой его мыслей. — Харпер ведь после экзаменов улетает? — Да… Тоби перевёл взор с резвящихся нимф на красочный лес, не желая отвечать подробнее. Харпер… да, Харпер действительно улетала на шикарном дирижабле, принадлежавшем компании её родителей, отправлялась в далёкие земли, где её ждало светлое будущее. Харпер была просто очаровательная. Звонкий голос гимназии, она восхищала своими песнями десятки зрителей на всех школьных мероприятиях, получила несколько похвальных свитков из филармонии и всегда была главной звездочкой на вечерах в имении родителей. Но самое очаровательное в ней было то, что стоило ей закончить свою песню, как она тут же прибегала к Тоби, ожидая, как он оценит её старания. А оценка была одна и та же: «божественно». Он целовал её руку, он танцевал с ней на Зимнем Балу, он привёл её в лес на Серебряных Холмах, не на охоту, нет, для того, чтобы увидеть миграцию сказочных бабочек, зажигавших деревья отблесками своих волшебных крылышек ровно раз в году. Тогда он нелепо усадил её на пенёк, а она испачкала своё чудесное голубенькое платье. Он жутко краснел, а она скромно смеялась. Он неловко признался ей в своих чувствах, а она ответила взаимностью. Жалко, бесконечно жалко было осознавать, что ему придётся распрощаться с ней навсегда через какой-то месяц, и Тоби, безусловно, был удручен этим, но даже такое крайнее, казалось бы, страдание для юного аристократа, было самой малой из всех его проблем. — Тоби, я понимаю, что между вами есть нечто особенное, но (что, опять же, сугубо моё мнение), впадать в такую меланхолию из-за дамы? — Нет, — Тоби оборвал ход рассуждений Итана, резко сев, и разворачиваясь к нему всем телом. — Ты не понимаешь. Это… не меланхолия, и не из-за дамы. Харпер… да, она многое значит для меня, но сын преступника и умалишенной для неё сыграет крайне скверную партию, и родители её мне то уже высказали. Итан пожал плечами и вновь принял попытку хоть как-то поддержать Тоби. — Кто же знал, что отец твой так твою жизнь сломает… Наивное сочувствие на деле оказалось едким катализатором целого шквала негативных эмоций, которые на лице собранного и дисциплинированного Тоби отразились лишь лёгким отвращением. — Отец мой никакого зла мне не сделал. Итан… — он замешкался, не зная, продолжать ему или нет, и всё же решился, — мы ведь… мы ведь друзья? Ребяческий вопрос. И Тоби уже его задавал, как раз будучи абсолютным ребёнком. Итан тогда ответил уверенным «навсегда», и они в шутку поклялись отсечь друг другу мизинцы, если кто-то эту клятву нарушит. И тот же самый вопрос звучал вновь, серьёзно, с необыкновенным волнением и тревогой. — Позволь, я скажу по-другому, — поспешил объясниться Тоби, — мы друзья, или крайне близкие знакомые? Друзья… не в плане общения частого или же поддержки душевной, а больше, на высшем уровне? — Д-да? — с некоторой неуверенностью ответил Итан, непроизвольно повторяя скованные движения Тоби. — И если бы, например, я сейчас потерял бы герб, ты бы со мной остался? — Да. — А если бы я тебя просил выбрать меж мной и Амалой, ты бы остался мне другом или ей кавалером? — Тоби, ты задаёшь такие… — А если бы я человека убил? Или… или бы врал тебе о себе всю жизнь нашу? — Тоби… — Ответь. Ежели ты скажешь, что мы знакомые, я останусь не в обиде, Итан, и мы представим, что разговора этого не было вовсе. Всё по-прежнему будет, клянусь. Итан задумчиво замолчал, сверля взглядом то ковёр, то только что подаренную Тоби книгу, то его самого. Он же, в немалом беспокойстве, весь словно вытянулся, наклонившись чуть вперёд, сведя брови и приоткрывая обкусанные губы. — Мы друзья. Навсегда. Детская клятва повторилась, и Тоби, задержавший дыхание на время ответа, выдохнул. Плечи в облегчении расслабились, и он долго ещё тянул эту паузу, в которую, кажется, ощутил, как целая скала спадает с его плеч и как на её место встаёт новая. — Я врал о себе, много врал. Начать хотя бы с того, что о смерти брата я нисколько не жалею, а отец мой хоть и сотворил ужасное, в какой-то степени он был прав, потому что будь я на его месте… иными словами… я даже не знаю, как сказать тебе это, потому что я так хотел всё это время, и даже репетировал… но, понимаешь, я раньше никому не говорил. Разве что лекарям судебным, да должностным всё в том же суде: они комиссию собрали, и постановили, что если я показания давать буду, то заседание закрытым объявят, чтобы разговоры не ходили. Ты… ты хоть понимаешь, о чём я вообще? Итан честно покачал головой, и Тоби стушевался, замолкая чуть ли не на целую минуту, после чего подсел к Итану вплотную, неуверенно наклоняясь к его уху и начиная почти неразличимым шепотом: — Мой брат меня… Стоило только первым звукам следующего слова появиться на устах, как Тоби замолк, отпрянув и закрывая рот рукой. Он вскочил, меряя ковёр шагами, почти с таким же раздражённым лицом, что и его отец в былые времена, после чего сорвался к ближайшему столику, вытянул бумажку для заметок, нервно обмакивая перо и небрежно черкая им буквы. — Ты прости меня, но я вслух не могу. Скомканная бумажка упала в ладони Итану, ожидавшему увидеть на ней что угодно, кроме того, на что уставились сейчас его серые глаза. Он перечитывал это слово снова и снова, пока не убедился в том, что зрение ему точно не врёт, после чего порвал записку пополам, и снова пополам, и снова, и снова, и… — Если я скажу… подробнее, но не всё, а только то, что хотел сказать… ты послушаешь? Если вдруг что неприятно будет, ты останови, я как обиду не приму. Итан растерянно кивнул, всё ещё не веря в то, что только что предстало перед ним, после чего подтвердил своё согласие, достаточно чётко, чтобы Тоби заговорил. Слова вырывались с трудом, поставленная речь куда-то исчезла, а на её место встала сбивчивость и непоследовательность: некоторые детали Тоби помнил в поразительной яркости, другие же сознание поспешило стереть, дабы не позволить и без того пошатнувшейся психике сломиться в раннем детстве. Но каким бы беспорядочным ни был рассказ, Итан внимал каждому слову, не торопя и не перебивая. Он позволял ему выговориться, попутно пытаясь уложить столь леденящую душу информацию в своей голове. — Матушка у меня всегда была в душе слаба, но этот случай всё усугубил, а далее уж дело за малым оставалось. Тогда… отец на себя сразу в миротворческий участок написал, и в свиток даже пулю вложил. От участка до Холмов не так уж и долго оставалось, и он словно ожил вдруг после отправки, повёл меня в зал, к арфе, попросил, чтобы я все подарки вскрыл и сказал, нравятся мне или нет, и что ежели матушке выплатят деньги в компенсацию за смерть его, она бы купила мне то, что я захочу. Ещё он чай приказал подать, и так много говорил со мной. Он за полчаса почти что сказал обо всём, чему хотел научить меня постепенно до совершеннолетия, и я тогда половины не понимал, а сейчас почти всё понял. Он только зря матушку с телом оставил, она так горем убивалась, но он просил меня к ней не идти, потому что на меня насмотреться хотел. Я все подарки вскрыл, от него, вот, был дилижанс такой… размером что игрушка, а идёт как настоящий, а кони, что в него впряжены, словно оживают. Мне всегда такой хотелось и я его благодарил, в ноги падал и слёзы лил, а он меня поднял, и к себе прижал, впервые так нежно и тепло, и всё говорил, что отдал бы всё за то, чтобы так держать меня, и что стыдно ему, что он такое себе раньше не позволял. Так мы и просидели, пока с арестом не пришли. Когда нервный запал несколько спал, Тоби стал говорить медленнее и намного более связанно, усаживаясь обратно на пол и подбирая обрывки бумаги, упавшие из рук Итана. — За убийство несовершеннолетнего положена смертная казнь расстрелянием, но здесь ведь… обстоятельство… было. Спрашивали меня много, смотрели, просили показать, где и как… заключения писали, всего и не припомнить. Матушке на вынесении приговора плохо стало, и я один стоял. Когда… когда объявили, что ему пожизненное дадут вместо казни, он радовался так, и я с ним радовался, хоть и не представлял тогда, каково там, в Стиллвотер, на нижних уровнях-то. Там ведь… там в камерах по одному живут, и оно убивает психически много больше, чем телесно — ни говорить нельзя, ни в глаза смотреть надзирателям. На прогулку раз в неделю выводят, и можно только под ноги глядеть, иначе секут. По правилам запрещают с людьми видеться, но папе ни одна душа, даже самая гадкая и чёрствая, не смела запрещать. Мы выбрали мой день рождения, потому что меня в него душит воспоминаниями, а он слово доброе скажет, и хорошо. Год не говоришь — голос садится, а потому он хрипит страшно, но всё ещё старается. Рассказывать нечего, так он спрашивает меня всё. Я ему вот сегодня сказал, жалеет ли он о содеянном, а он мне так и отрезал, что нисколько не жалеет, и я жалеть не должен. А я не могу, потому что брат… я ведь его идолом из золота видел, я всегда хотел быть ему подобен, и порой даже сейчас думаю, как бы всё могло обернуться, не случись всего этого… А отец, нет, говорит не жалеть. Он прервался ненадолго, прекращая перебирать обрывки и наскоро сунув их в карман. — Дело моё скверное, Итан, потому что… потому что матушка недееспособна, а отец в заключении, что значит, что с нас звания снимают и компанию насильно забрать должны. Компенсации покрыть можно, но деньги мои предоплатой в Академию вложены, если не поступлю, то пойдут матушке на лечение. Остальные же изъяты, и на матушку же в лечебницу государством и выделяются. Дело моё не объявляли, чтобы не порочить фамилию ещё сильнее, но я и без того не могу ничем, что могло бы всё это содержать, заняться. А потому… — он поправил прядку и посмотрел на Итана с такой обреченностью, что тот даже несколько отшатнулся, — потому я живу здесь только до экзаменов. Всё, что здесь есть, от статуй до чернильницы, продаже подлежит, а после, — голос его надломился, став неестественно высоким, — а после… после я почти что бездомный, Итан. Не будет у меня больше ни герба, ни званий… ты… не будь на меня в обиде, что я так много говорю, я просто всегда тебе сказать хотел, но не вырывалось. А сейчас… сейчас мне легче не стало, но спокойнее точно. Я… хочу, чтобы ты обязательно знал. Не суди только, прошу. — Да… да за что судить-то?! В воздухе густела и грубела растерянность. Смущение, робость, стыд — они водили хороводы вокруг совершенных мальчишек. Детей. Да, те, кого в Пилтовере называли детьми, в Зауне уже сами имели детей, редко когда по собственному желанию, быстро их хоронили и столь же быстро умирали вслед за ними. Совершеннолетних брали в Театр Бабетты не для того, чтобы обучить всем тонкостям профессии, нет, в неё шли с опытом, с изуродовавшим юную психику стажем. К заветным девятнадцати годам кто-то уже успевал спиться, отсидеть в Стиллвотер или же безнаказанно убить пару-тройку людей. На их фоне и Тоби, и Итан, и девушка его, Амала, были подобны новорождённым. Тоби хоть и пережил больше, чем многие взрослые, на деле так и оставался ребёнком, мальчишкой, который не был готов к тому, чтобы нести на себе и отцовскую компанию, и больную мать, и вместе с тем продолжать учёбу. Быть может, как бы жестоко ни звучала эта мысль, судьба распорядилась правильно, снимая с него эти обязанности и вместе с тем забирая у него всё — репутацию, родителей, душу. — Ты же… ты же мне книгу подарил? Да? Так я тебе… я… я… к-как ты относишься к книгам на древнешуримском? Всё подлежит пересчёту, но, быть может, пару не заметят… Тоби говорил нескладно, пока к горлу медленными приливами подступал ком сожаления — зря он это всё рассказал. Нагрузил Итана информацией абсолютно ненужной, испугал подробностями, наверняка отвернул от себя. Разделся догола перед многотысячной публикой. Смоль волос мелькнула меж шкафами: Тоби носился по ряду в поисках хоть какой-то книги, пока Итан, копируя его неуклюжесть, сначала медленно встал, затем осторожными шагами подошёл к нему и прервал его ладонь ровно на огромном томе «Полной Истории народов песков Солнечного Диска». — Пожалуйста, избавь меня от нужды объясняться тебе ещё больше, — Тоби сдался, прекрасно понимая, что Итану не нужна книга на шуримском, — если я захочу рассказать ещё, я… — Я не собираюсь задавать тебе никаких вопросов, — обнадёжил Итан, — я не то хотел сказать. Я тебя уверяю в том, что никто, кроме меня и тех, кому ты доверился, об этом разговоре не узнает. А что касается твоей нынешней ситуации, — Тоби дёрнулся от этих слов, прекращая опустошённо смотреть на книги и теперь сосредоточившись на лице Итана, — я поговорю с бабушкой. Мы содержим целое крыло для прислуги, чтобы им не приходилось каждый день уходить в нижний город, у меня нет ни одной причины верить в то, что она внезапно откажет тебе в комнате. Сегодня же я пришлю тебе свиток, и если она согласится (а она согласится), то поутру я приеду. Нечего тебе душу терзать в одиночестве. По всем правилам приличия, Тоби должен был сопротивляться этому предложению. По всем правилам аристократической морали, Тоби должен был наотрез отказаться от подобной помощи. Но он даже не пытался. Как же тяжело, как же тоскливо и страшно было просыпаться в имении абсолютно одному. Идти по пустынным коридорам, спускаться по лестнице и слышать лишь эхо, следовать не в столовый зал, наполненный ароматами кофе и свежей выпечки, а на кухню, самому готовить себе скудный завтрак, который не хотелось есть, а потом сидеть в читальном зале, пытаясь поверить иллюзии того, что подобная тишина играет ему на руку, ведь он готовится к экзаменам. И так изо дня в день. Что в доме, что в саду — ни души. — Спасибо. Он проговорил это глухо и через силу, совершенно не как подобало дворянину. И ровно как не подобало дворянину, он пал на колени, крепко обнимая ноги Итана, слишком шокированного, чтобы вымолвить ещё хоть слово. — Спасибо… Шли дни, пролетали недели, и совершенно незаметно подкралась пора экзаменов. И пусть Тоби то и дело отвлекала возня с документами, вызовы в суд и встречи с людьми высокопоставленными и крайне ему неприятными, рядом с Итаном жизнь казалась легче и проще. Одна идеальная отметка за другой — всё, о чём только мог мечтать среднестатистический пилтошка их возраста! То, чего они так боялись, наконец-то оказалось позади, подушечки пальцев ощутили шершавость выпускного свитка — с изумрудными полями, а не с беленькими, как у всех остальных. Отличники аттестации, однозначные кандидаты на зачисление в Академию. О чём вообще можно было грустить? Надо было радоваться, ярко и во всю душу — скоро ведь выпускной, самое прекрасное, что могло произойти в жизни золотой молодёжи верхнего города. Да, прекрасное… прекрасное должно было случиться через час с небольшим, и Тоби был рад за тех, кто вот-вот встретит рассвет в Академических Садах, перед этим вдоволь насладившись тем сказочным шоу, что приготовила для них родная гимназия. Сам же он находился в гордом одиночестве выделенной для него комнаты, неприлично вскарабкавшись в обуви на подоконник и засматриваясь сначала вверх, на палитру заката, затем вперёд, на белоснежный мраморный фонтан в четыре уровня, а потом и вниз, на такую далёкую и такую близкую дорожку. Окно слабо скрипнуло, когда он легко надавил на ручку и услышал отщёлкивание автоматического замочка. Интересная мысль закралась ему в голову, и он просто наклонился, чтобы лучше разглядеть эту неприметную дорожку. Волосы абсолютно случайно опустились не по спине, а по груди, прямиком к лакированным носкам мокасинов, совсем немного выступивших за край. Лёгкое дуновение ветра, ароматы цветов, доносимые с полей… так спокойно и умиротворённо он чувствовал себя в ту секунду, что захотелось остановить время, растягивая столь противоречивый момент на целую вечность. — Тоби… а что это ты тут делаешь? Его одиночество оказалось настоящим обманом и, дрогни и наклонись он чуть сильнее, жизнь бы его прервалась намного раньше задуманного. Виновник переполоха же, надушенный и напомаженный, стоял в дверях и полнейшем недоумении. — Это не то, что ты подумал… я на закат решил посмотреть. Ты… как сюда зашёл? Ты почему не в гимназии? — На закат? Из открытого окна? Итан даже и не думал отвечать на его вопросы, осторожно и вместе с тем уверенно приближаясь к Тоби. — Да. — Стоя? На подоконнике? — Так лучше видно… — Слезай. Слезай-слезай, — он приподнял руки, дав понять, что самолично хватать его за брюки не собирается. — Я не шучу, иди сюда. Тоби несколько замешкался, но вскоре спрыгнул на пол, отходя от окна и усаживаясь за маленький писательский столик: лишь бы не смотреть Итану в глаза. Намного проще было поджать губы, глубоко вздохнуть, вновь сокрушаясь о том, что он вечно оказывается в ненужном месте в ненужное время. — И что это сейчас было? — Ответ за ответ, — сухо отрезал Тоби. — Танец открывается с минуты на минуту, что же ты тут мог забыть? За спиной отщёлкнул замочек, и вот уж пропала та приятная свежесть, к которой Тоби успел привыкнуть, а Итан всё молчал, теряя столь драгоценное для него время. Отстукивание каблуков по лакированному полу, пара вздохов, и неприступная крепость наконец-то пала. — Всё проще, чем ты думаешь. После того, как мы выбрали ленты, и Амале докончили весь туалет, я направился в гимназию, где думал встретить тебя с кареты, однако бабушка с дедушкой, к тому времени уж давно прибывшие, заверили меня в том, что ты погнал Вильяма к нам с Амалой, и что якобы должен был приехать с нами. Искать тебя здесь было бы самым логичным, и в принципе, — Итан вздохнул, признаваясь в ограниченности своих навыков сыщика, — единственным моим предположением. Что же, предположение оказалось верным. Да… гнусный анекдот устроил Тоби, и он сам это прекрасно понимал, всё ещё не оборачиваясь и с особым интересом разглядывая чернильницу. Ответ на ответ. Он должен был заговорить, нет, он обязан был заговорить. Об этом ему напоминали не дворянские нормы этикета, об этом ему напоминала собственная совесть. Надо признаваться, как бы досадно не было за собственную безрассудность. — Я просто… это было… да, это было именно то, что ты подумал, — он чуть развернулся, всё ещё не решаясь посмотреть на Итана прямо. — То есть… я не хотел насовсем, я просто… представлял. Правда. Только представлял, клянусь жизнью. Как бы сложно ни было в это поверить, Тоби нисколько не приукрашивал свои слова, не пытался нарисовать образ меланхоличного страдальца из бессюжетного романа. Он действительно не собирался прыгать, он лелеял мысль о том, что могло бы случиться, сделай он шаг вперёд. Заигрывал со смертью в гордом одиночестве, один на один с мрамором, золотом и серебром, с дикой природой дальнего леса и с холстами полей, зная, что все остальные вот-вот готовы предаться бездумной праздности. В том, что эти мысли не только неправильны, но и опасны, Итан убедил его достаточно быстро. В невероятном возбуждении он ходил по комнате, всплескивал руками, чуть ли не читая ему нотации, то и дело останавливался, бросая на него обжигающий взгляд серых глаз, пока в конечном счёте не вцепился Тоби в плечи и не заявил: — Такое чудо, как выпускной бал, только раз в жизни бывает, неужто ты не понимаешь?! Ты… да ты… у меня слов больше нет, Тоби, вот до чего довёл ты меня! — он слегка ослабил хватку, впрочем, ненадолго. — Всё! Пошли! Ренделл с лошадьми долго ждать не будет, Амала сейчас от волнения в обморок упадёт, а нам ещё танец открывать! — Итан, без меня… — Тоби наконец-то сдался, однако новая отговорка быстро пришла ему в голову. — А я не заплетён! Оно на час, не меньше. Не пустит меня никто вот с этим, — он дёрнул себя за длинную прядь. — А это мы ещё посмотрим. Что произошло дальше, Тоби осознал не сразу. Он только рот открыл, а Итан уже навалился на него, хватая из-за его спины чернильницу и выливая её содержимое на свой новенький костюм, стоивший целое состояние и пошитый специально и единственно для этого выпускного. — Ты… ты совсем из ума выжил??? Тёмно-синие пятна расходились по белоснежной ткани, пропитывая всё больше слоёв, стекали вниз, пока вся чернильница не опустела. С гордостью отбросив её на пол, Итан потянул Тоби на себя, заставляя того невольно приподняться со стула, но тут же отпустил, быстро устремляясь к двери. — Амала тоже что-нибудь придумает, пошли, не заставляй всю гимназию нас ждать. Он решительно вышел, а Тоби так и стоял, слушая, как стихают его шаги в коридоре. Конечно же, не выдержав и минуты, он рванул вслед за Итаном, чуть не снося пару ваз по пути. — Но всё это, — запыхавшись и приподнимая собственные волосы так, чтобы не волочить их по уличной дорожке, — только ради тебя! Как ты без меня будешь весь в грязи-то танцевать? — Да-да, конечно, — усмехнулся Итан, подходя к карете и шокируя своим видом и кучера, и Амалу, открывшую дверцу в готовности отправиться искать Итана, — я так и понял. Так они и вошли в главный зал гимназии — Итан в перепачканном в чернилах белоснежном костюме, Тоби с шевелюрой, подметающей роскошь плитки, и Амала с оголёнными плечами (матушка отвратительно наругала её за то, что она так легкомысленно испортила платье, оторвав рукава, прошитые нитью из шерсти вот-вот готовых исчезнуть холдремских лесных овец). Безусловно, Тоби привлекал к себе меньше всего внимания: как-никак, а он, только что расставшись с Харпер, не особо-то стремился приглашать кого-либо на выпускной бал и не получил приглашения в ответ, а потому не участвовал в репетиции открытия. Пока преподаватели возмущенно перешептывались о неподобающем виде ведущей пары, Тоби потягивал безалкогольный напиточек из аккуратного фужерчика и надеялся, что остаток вечера он так и проведёт. Он ошибался. Он чрезвычайно ошибался. — Позвольте-ка, — стоило только открытию завершиться, как рваные рукава Амалы тут же очутились перед Тоби, — уважаемый сударь, а не украдёте ли вы меня на минутку? — Украдёт-украдёт! — тут же заверил голос Итана из-за спины, столь неожиданный и громкий, что у Тоби чуть сердце не остановилось. — Куда же он денется! Блестящая драгоценностями перчатка Амалы потянула Тоби на себя, опуская его руки прямиком на тонкую талию и невероятно его смущая. Тут же Итан подобрал его волосы, словно шлейф, подталкивая вперёд и подначивая колкими комментариями. Делать было нечего: окружённый со всех сторон, Тоби выждал нужный такт и поспешил присоединиться к танцующим. Чувство дискомфорта поначалу никак не оставляло его — напрягали и косящие сверстники, и осуждающие родители с преподавателями, но чем больше он находился в центре зала, тем больше убеждался в том, что это ничто большее, чем иллюзия, выдумка его дурной головы, решившей, что в столь важный день ему нужно заниматься самоуничижением. И чем больше он это осознавал, тем сильнее гнал замкнутость и страх прочь, тем прямее становилась спина, тем ярче взгляд загорался привычной уверенностью. Пластичный и элегантный, он умел танцевать не хуже франтиков в шикарных сюртуках. Душа проплывала мимо колонн и арок, под сверкающими люстрами и живыми небесами, написанными волшебными иштальскими красками, близь искусственных деревьев пустивших по стенам свои ветви с ничем не отличимыми от настоящих цветками. Он улыбался Амале, он улыбался Итану, который, пытаясь поспевать за ним, явно этой улыбки не видел, но однозначно чувствовал её тепло. Это была его ночь. Это была их ночь. Как легко и тепло стало на душе! Какими глупыми показались ему бессмысленные философствования о жизни и смерти, которым он хотел посвятить весь этот вечер! — Что вы тут устроили? В реальность их троих вернула директриса в старомодном платье, подцепившая их из водоворота веселья. — Я могла ожидать подобные выходки от кого угодно, но точно не от вас троих! — возмущалась она своим привычным писклявым тоном, то и дело побрякивая тяжелыми серёжками, — Что это за грязь, что за разврат и неопрятность? Вы являетесь лицом Гимназии, многоуважаемые! Вы должны представлять её с наипривлекательнейшей из сторон! — Быть может… — нагло прервал её Итан, — начнёте с себя, мадам? Не знай я вас, то подумал бы, что вы из театра: краски на вас хватит, чтобы написать парочку сюжетов в Главную Галерею! Не успела директриса возмутиться, как Амала, нисколько не уступающая Итану в своих гениальных идеях, подтянула к себе скатерть со столика, на котором стояла пирамида с фужерами и… БАМ! Это упал столик, это разбился хрусталь, это кричала директриса, на которую обрушился дождь из напитков. Под громкое «бежим» юные нарушители порядка устремились через весь зал к выходу. Амала сверкала пятками, прижимая к груди каблуки, Итан, так и не отпустивший волосы Тоби, подгонял всех сзади, пока сам Тоби шёл напролом, сбивая в центре зала несколько пар, расталкивая музыкантов и заставляя одного из них выронить скрипку. О да, теперь на них точно смотрели все, но от этого было не страшно, нет, было весело. О последствиях можно подумать и потом, а тогда они жили моментом, врезаясь в скульптуру на улице, наконец-то привыкая к темноте и не врезаясь в следующую скульптуру, проносясь мимо золотых ворот и держа курс на академические сады. Только забежав достаточно далеко, они наконец-то взяли передышку, повалившись прямиком на траву — раз уж портить костюмы, то по полной. Долго ещё не стихал озорной смех, долго Итан пародировал директрису в ту секунду, когда не неё полетел вишнёвый водопад, долго Амала принимала похвалу своей изобретательности. Разговоры их продолжались достаточно долго, становясь всё спокойнее и спокойнее и вскоре стихая. Однако причиной тому было не отсутствие тем для беседы и даже не усталость. Они находились на небольшом холмике, в самом центре академических садов. Взбираться сюда целой толпе бывших гимназистов было ни к чему, а потому все те гуляния, что начинались после бала, происходили внизу. Внизу также разгоралась главная церемония выпускного — зажжение бумажных фонариков, отправляющих в небеса светлое детство и приглашающих на землю блеск юности. С высоты, под раскидистой кроной старого ионийского дерева, было особенно интересно наблюдать за тем, как с каждой минутой под ними увеличивалось количество выпускников, как перемещали своё оборудование музыканты, как где-то вдали мелькала директриса, успевшая переодеться в чуть менее вычурное платье. — Ах! — чуть ли не побелела от внезапно накатившего ужаса Амала. — Я же забыла забрать у папы фонарик! — Если тебя это несколько обнадёжит, — Тоби усмехнулся, — то я свой выбросил. Как же невовремя! Внизу звучали аплодисменты какой-то певице, старавшейся изо всех сил, но всё же не обошедшей Харпер по чистоте голоса, объявляли последнее выступление перед заключительной речью директрисы, кто-то уже разгуливал по мягкой траве, готовясь почувствовать себя частью сказки, кто-то позировал перед родителями, заставившими прислугу притащить с собой громоздкие фотокамеры — они были пиком технических достижений, в темноте снимали просто отвратительно, что, однако, зазнавшихся юнцов не останавливало. — Без паники! — Итан достал из кармана колечко и с силой подул прямиком в центр, распрямляя бумажный фонарик. — Мы, конечно, можем поджечь здесь парочку деревьев, но если же без особых анекдотов, то одного нам вполне хватит. Или не хватит? Облегченные выдохи дали Итану понять, что одним помятым и перепачканным чернилами фонариком они будут более чем довольны. Безусловно, это шло вразрез традициям, но лучше выпустить один фонарик, чем не выпустить его вовсе. Когда директриса окончила речь, а оркестр заполнил сады звуками торжества и пафоса, Итан, Тоби и Амала поторопились подняться с травы, обходя дерево и выбираясь из-под тени его листьев. Они не хотели смотреть на своих сверстников — к чему наблюдать за их вычурным притворством, если главный сигнал к действию нужно не видеть, а слышать — последняя нота, триумфальный мажор, погружающий молодёжь в настоящий транс от магии вокруг них. — Начинаем? Вдали шумело море, загорались на небе звёзды, внизу громче и громче становилась музыка. Итан аккуратно поджёг бесстыдно украденной у кучера зажигалкой фитиль свечи, и фонарик распрямился ещё сильнее, вот-вот готовый вырваться на свободу. Три пары рук крепко держали кольцо, и каждый ощущал тепло соседа. Они смотрели друг на друга, в молчаливой радости, каждый думая о самом светлом. Улыбались друг другу честно и открыто, и всё было понятно без слов. — Как бы то сентиментально не звучало, — прервал святую тишину Тоби, — но я даже не представляю, как бы я без вас жил. — Как бы мы без тебя жили, — тихо и нежно отметила Амала, тут же получив кивок Итана в подтверждение своих слов. Удивительно… он впервые не чувствовал себя обузой. Не чувствовал, что он слишком сложно устроен для этого мира, что ему проще навсегда закрыться от общества, что ему проще с последним выдохом на окровавленной дорожке у фонтана уйти во мрак небытия. Он был простым пилтоверским мальчишкой, он мог позволить себе безоблачное счастье, лёгкость в душе и полное наслаждение каждой секундой собственной жизни. Оборвалась последняя нота, зашумели радостные голоса под холмиком, настал тот момент, ради которого они все собрались. — Готовы? Они встали, освещаемые золотом свечи, с замиранием сердца глядя на пятна чернил на полупрозрачной бумаге. Волнение прокатилось от ушей и до самых кончиков пальцев, отчего-то внезапно стало так холодно и почему-то несколько страшно. — Раз… — полушёпотом начала Амала. — Два… — продолжил Тоби — Три. Уверенный голос Итана ознаменовал конец отсчёта, и они одновременно отпустили фонарик, глядя на то, как его тут же увлекает в свои объятья звёздный гобелен небес. Вот и всё. Их детство ушло, а время неумолимо неслось вперёд, подгоняя фонарик всё дальше и дальше. Вскоре к нему присоединилось бесконечное множество всё таких же светлячков, выпущенных их сверстниками внизу. Они озаряли небеса, невольно заставляя открыть рот сначала от изумления, а потом и от радости. Каждый сейчас переживал цунами из эмоций, каждый не хотел расставаться с прошлым и каждый боялся будущего. Итан, Амала и Тоби были далеко не исключением, с таким же трепетом и одухотворенностью провожая огненное облако за горизонт. Закончилось торжество, началась новая глава в романе жизни, появились новые заботы и проблемы. Притуплялись чувства, появлялась ответственность. Уходили люди — Итан расстался с Амалой, похоронил сначала дедушку, а затем и бабушку, продал неподъёмные для студента земли богатеям-Кирамманам. Но вместе с тем, открывалось и нечто другое — возникали новые знания, новые знакомства. Тоби и не заметил даже, в какой момент бойкая и находчивая девушка с соседнего крыла общежития стала появляться в их комнате каждый день. Норианна… она училась на экономиста и пересекалась с Итаном, изучавшим философию, лишь на нескольких лекциях, но это не помешало удачной случайности их свести. И не просто свести, нет, крепко связать их алой нитью судьбы: все желания Итана вести светскую жизнь и быть харизматичным холостяком до скончания веков исчезли в один момент, стоило ему поближе познакомиться с Норой. То, что возникло между ними, было сложно назвать любовью, это было что-то намного большее и возвышенное. Они одинаково друг друга уважали, одинаково друг друга боготворили и одинаково думали. Им не нужны были слова, чтобы всё понимать — настолько родственными были эти души. Норианна очень быстро нашла общий язык и с Тоби, и вскоре между ними загорелась крепкая и верная дружба. То и дело отрываясь от учебников по истории Шуримы, Тоби улыбался сам себе, наблюдая за тем, как с каждым годом развивались её отношения с Итаном. Минула первая ступень высшего образования — Нора изловчилась сделать Итану предложение ещё до того, как он сам попытался сподвигнуть себя на столь ответственный шаг. Вторая — отшумела свадьба, на которой умудрились повеселиться и экономический, и философский, и исторический факультет. Да и последнюю ступень Итан прошёл с венцом успеха в русых волосах — по школьным традициям отлично закончил учёбу и успешно защитился. Ему оставалось лишь ждать, когда закончится учебный год у остальных факультетов, блеснуть своим очарованием на очередном выпускном балу, получить золотой дипломный свиток и поприветствовать новый этап своей жизни. Тоби старался от него не отставать, добиваясь таких же успехов среди своих однокурсников, а потому, возвращаясь в жилой блок после Вечера Философии в академической библиотеке, Итан был более чем уверен в том, что на следующий день Тоби с блеском защитит свои научные труды и присоединится к его хлопотам о форме выпускного пиджака да выборе перстней и печаток. Однако он и представить не мог, что за картина развернётся перед ним, стоит ему только приоткрыть дверь. Не успело сознание полностью оценить обстановку, как Итан закашлялся: острый запах табака, который Тоби начал курить, дабы немного успокоить своё нервное состояние, а также плотная дымка не давали дышать. Но это была лишь малая из проблем: прямиком за мерзкой пеленой, над столом склонился сам Тоби, еле сидящий на скрипучем стульчике и безжалостно кромсавший ножницами кончики смоляных волос. Стоило присмотреться чуть лучше, и можно было заметить, что рядом с обрубками, прямиком на бумагах с материалом для завтрашней защиты, стояла бутыль «Плача Сирены» — невероятно пьянящего алкоголя, настоянного на маджентовых водорослях Кровавого Залива с добавлением слезы сирены, что заставляла напиток каждые пару секунд вспыхивать и поднимать бурю в сосуде, привезённом прямиком из Билджвотера. Такое пойло и по одному глотку было пить тяжело, а Тоби успел осушить почти что треть бутылки. — Тоби?! Ты… что произошло??? — О, Ииитан! — еле подняв одурманенный взгляд на него, Тоби откинул от себя ножницы и развёл руками. — Что-то ты больно рано! А как же… как же… ваши филос… фило… филос- … фило-фсофство-в-вания? А? Он попытался подняться, но, чуть не упав, бросил эту затею и вновь потянулся за бутылкой, но Итан сообразил подойти к столу и тут же её выхватить — не дай Дева разлить всё это на ценные бумаги. — Какие мы з-заботливые, — прыснул Тоби с детской горечью в голосе, закатывая глаза и доставая из кармана трубку. — Закуришь, и я тебя лично пинками до самого Хеймердингера доведу! И по лестнице пару раз так точно спущу! Тоби разжёг было трубку, но, услышав имя профессора, поморщился и не стал затягиваться. Итан был несказанно этому рад: прихватив вслед за бутылкой ножницы и не переставая то и дело покашливать, он открыл сначала окно, а затем и дверь, в надежде, что дым рассеется как можно скорее. — Хейма… Хейм-м-ер… в общем псина эта сутулая мне и без того нужна, а потому ты верно решил! — Тоби расчесал руками ставшие заметно короче волосы и в отвращении заправил их за спину. — Ты, быть может, — Итан закрыл дверь, — расскажешь мне, что случилось? Ты зачем столько выпил? У тебя завтра… — У меня завтра ни черта не будет, Итан, — Тоби покачнулся, протягивая руку и хватая со стола свиток. — На, читай. Свиток пролетел через половину комнаты, и Итан умудрился его поймать, тут же снимая закрепительную скобу и поспешно разворачивая бумагу. Опасения его были небеспочвенными: Тоби был крайне ответственным человеком. Он, конечно, мог позволить себе и алкоголь, и табак, но не в таком количестве и не перед моментом, решающим ход всей его дальнейшей жизни. Страшно было представить, что же могло довести его до такого состояния. — А ты читай-читай. Вслух ч-читай, — на резком выходе сказал Тоби, падая на спинку стула и вальяжно отмахиваясь. — А то что как нер-р-одные. Итан в волнении развернул свиток, и первое, что его мгновенно насторожило и дало понять примерное содержание — печать тюрьмы Стиллвотер. Свитки оттуда присылали крайне редко, и подобное письмо могло значить лишь только одно. Итан уже догадывался, что скрывается в следующих строках, но после настоятельной просьбы Тоби всё же начал читать в голос, опуская некоторые предложения. — С прискорбием спешим вам сообщить, что в отсеке… — Итан быстро пробурчал себе под нос ненужные детали и цифры, — в семь тридцать два утра скончался… о нет. Тоби… он… мне очень жаль. — Да Бездна с ней, с этой жалостью… — Тоби, чуть не уснувший на стуле, нехотя разлепил веки. — Ему зам-м-место смертной дали заключение, это уже дар был. Хорошо хоть, что они сюда прислали, а не в лечебницу матери, а то бы два тела было заместо двух. Ты дальше читай. А х-хотя… — он облизал губы, призадумался и продолжил, — если кратко, то завтра мне тело забирать, а не то кре… кремируют, как всех там. А у меня с грантов заранее м-место на кладбище куплено. Я… пошёл гов-ворить этой твари меховой, а он… а знаешь, что он? Мол, у ком-миссии тоже проблемы свои есть. Ха! У МЕНЯ ОТЕЦ УМЕР, а у выродков этих ПРОБЛЕМЫ да ДЕЛА! Так и ска… сказал, ежели завтра не защищусь, то меня до перезащиты оставят. И пошло бы оно, но… т-ты, — он приостановился, перебарывая рвотный позыв, вызванный столь большими объемами «Плача Сирены», — т-ты знаешь, что какой-то паршивец в верхах да трепнул про судебные подробности-то? Мне б по первой ступени хоть где работать, а меня не берут. Негоже, мол, мне детей учить… что я… Итан, я… я-я… Он не договорил, зарываясь руками в волосы и пустым туманным взглядом уставившись в стол. И как бы сильно Итан ему не сочувствовал, он не мог в полной мере понять всю ту безнадёжность, которая затягивала Тоби на самое дно. Он ведь вновь ощутил себя всё тем же мальчишкой… одиноким юношей без дома и денег прямиком под выпускной. Какое мерзкое совпадение. Быть может… и выход из этой ситуации ничем не отличается от того, что Итан подобрал в тот раз? — Завтра, — Тоби всё же встал из-за стола, находя себе опору во всём, что его окружало, добредая до кровати и тут же на неё сваливаясь, — я за телом пойду, потом по… похороним, а потом в ниж-нижний город. Спрос- спроси… спросишь, на кой мне в нижний? — он даже не дал Итану ответить. — А вот на тот. Мне, — он повернулся на бок так, чтобы видеть Итана, — отец всегда говорил: «Чертовщина в жизни случается. Переживём». Пока вы в-все за подолами бегали, я ему выго... вы... выговориться хотел, а он всё слушал, да поучал меня. Не жертва я, говорил, и жертвой себя считать не должен. Я кивал, а так и жил жертвой. А сейчас вот всё понял наконец. Ему… у них там бьют чернила под кожу, знаешь наверняка? Х-хотя… откуда, ты ж святоша у нас… так вот, бьют. Он мне сказал, что таким как я, тоже бьют. Лотос, говорил, да змеи три, вот и вся картина. Куда хочешь, го...говорил, приди, и везде набьют и гроша не возьмут. Я вот и пойду завтра да прямиком вниз. С деньгами пойду, ибо стыдно, пусть берут. Обобрать да зарезать попробуют, так и бездна с ними. А Хей- Х-х-хейм… вшивая шавка эта пускай подавится своей перезащитой. Пойду в прислугу, коль выше не дают. На том его пьяные речи закончились, и он откинул голову на подушку, слишком дорогую и слишком мягкую для простой студенческой кровати — Академия стремилась поддерживать статус даже в таких мелочах. Итан же ещё раз перечитал свиток, глубоко вздыхая и процедив досадное «м-да» сквозь зубы. Столь затянувшийся монолог позволил ему окончательно обдумать то решение, что пришло к нему несколько минут назад, а теперь стало ясным и твёрдым. Уже предвидя реакцию Тоби, он думал зайти издалека, вытаскивая из-под обрезанных прядей бумаги для завтрашней защиты и осторожно укладывая их на свою тумбочку, подошёл к кровати Тоби, стянул с его захмелевшего тела туфли с носками, придвинулся чуть ближе к голове и начал настолько спокойно, насколько мог: — Завтра ты поначалу защитишься, и хорошо защитишься, слышишь? Тебе тело ко времени забирать? Тоби устало кивнул. — Ты с похоронниками связывался? — и вновь утвердительный ответ. — Значит завтра напишешь им свиток, что я приму. Это быстро, строки я и сейчас напишу, а ты роспись только поставишь. Так, тело я заберу, Нора мне в помощь будет. Мы всё решим да подготовим, ты защитишь всё, прикажешь первому же извозчику до кладбища довезти. А потом, раз надо, то в нижний город. — А не боишься, — Тоби ухмыльнулся, — что тебя там обчистят-то? — Не боюсь, — заверил его Итан. Он замолк, никак не зная, как подойти к своему предложению, и в итоге решил не играть со словами, а попросту сказать всё, как есть: — Я бы посмотрел в глаза тому шакалу, что протоколы судебные вскрыл, но прошлого не избежать. По этой причине… Тоби, ты не сочти за оскорбление, но мы с Норочкой после выпуска переезжаем в дом наш новый в Променаде. Он не особо просторен, так, три комнаты да пара спален, но это хоть что-то. А потому… переселяйся с нами. Ничего не должен будешь, а как крепко на ноги встанешь, да место получше найдёшь, съедешь. Тоби резко распахнул веки, в некотором возбуждении привставая, и тут же ослабленно падая обратно. Невероятная злость и возмущение переходили то в грусть, то в благодарность, то в апатию, и он не нашёл ничего лучше, кроме как бросить колкое замечание: — Содержанку завести решил? Вот потеха-то для народа: последний из Кеттлборо на попечении да в чужих домах с руки ест всё, что дадут! Зрачки в чёрных глазах Тоби расширились ещё сильнее, когда Итан наклонился к нему, не позволяя избежать своего взгляда. Близко-близко, так, что можно было почувствовать, сколько именно «Плача Сирены» было спущено этим вечером. — Не в обиду говорю это, но глупец ты, Тоби. Не знаю, сколько ещё тебе это объяснять, но… для меня ты не Кеттлборо, и им никогда не был. Не нужен мне ни твой статус, ни твой герб, ни твои деньги. — А что нужно? Теперь уж настала очередь Итана прыснуть, качая головой от того, насколько несолидным и смешным был этот вопрос. Он ослабил Тоби воротник, помог стянуть одежду и устроиться под алым одеялом. Скрепя сердце выбросил смоляные волосы в мусорный отсек в коридоре, рассортировал бумажки для защиты и уж было принялся составлять текст доверенности, которую Тоби должен был подписать на следующий день, как заметил, что тот всё ещё смотрит на него в нетерпеливом ожидании. — В детстве мы дали друг другу клятву, — сказал он, выводя первые буквы, — думаю, это тебе будет более, чем ответом. Настоящих друзей не бывает, а они были. Даже когда вселенная ставила их перед страшным выбором, перед безысходным отчаянием, перед, казалось бы, непреодолимыми трудностями. Они помогали друг другу, были друг для друга опорой и поддержкой, готовы были пойти на любые жертвы, осилить любые испытания, но вместе. Вместе они встречали рассвет в новом доме, вместе обсуждали планы по открытию ресторанов — интересной и необычной задумки Норианны, которую Итан всецело поддержал, а Тоби помог развить. Вместе рассчитывали риски, вместе собирали команду, вместе готовились к открытию. Вместе вложились, вместе прогорели. Вместе оказались в долгах. Вместе уверяли друг друга в том, что всё будет хорошо, вместе волновались перед первым судом, на который пришлось явиться Итану с Норой, вместе читали письма с суммами, начисленными на имя Итана, вместе сидели с так и не выпитой рюмкой коньяка на кухне, не зная, что произойдёт дальше. Вместе утешали Нору, которая вот-вот должна была родить такого долгожданного для неё с Итаном сына, вместе обрывали эти утешения, понимая, что они бессмысленны. Вместе продавали дом, вместе опускались сначала на Антресольный уровень, затем на Верхние Линии, потом на Средние, а за ними и на Нижние. Вместе поселились в Муравейник — страшный дом, гнилую коммуну на сотню этажей с единственной винтовой лестницей, спускавшейся аккурат до Нижних Линий. Вместе устраивались на завод — Итан на металлургический, Тоби — на химический, Норианна — на стекольный. Вместе привыкали дышать ядом без респираторов, вместе впитывали в себя заунский говор. Вместе ели полугнилые овощи, вместе учились торговаться с продавцами на рынке. Итан был рядом, когда Тоби из лечебницы пришло похоронное уведомление о матери. Тоби был рядом, когда Итан, оглушённый горем, мертвой хваткой держал окровавленное тело скончавшейся в родах жены. Казалось, хуже уже не будет. Но каждый новый день, каждый новый час доказывал обратное. И задохнуться хотелось, застрелиться хотелось, а они продолжали жить. Смотреть в будущее. По-простому, без ложных надежд. Вместе.

⠀

⠀ ⠀