С днём рождения, пап...

ㅤ ㅤ ㅤ

I don't want to swim the ocean,

I don't want to fight the tide,

I don't want to swim forever,

When it's cold I'd like to die.

What was that my sweet, sweet nothing?

I can't hear you through the fog

If I holler, let me go.

If I falter, let me know.

ㅤ ㅤ Вандер захочет забыть эти крики, из ночи в ночь, изо дня в день. Не сможет. Никогда. Но тогда было не до мыслей о будущем, тогда он жил таким безнадёжным настоящим, привыкая к хрипу, к кашлю, к нескончаемому стону. Каждый перекур в баре, каждый перерыв, каждый малейший шанс уйти из-за стойки он использовал, широкими шагами минуя по нескольку ступенек за раз, с грохотом проносился по переходам, грубо и резко вставлял ключ в расшатавшийся замок, забегал в комнату и… просто находился рядом с человеком, которому две с половиной комнаты стали новым домом и вместе с тем ржавой клеткой. Пилтоверская наука ничего не могла поделать с этим отвратительным недугом, что уж говорить о нём, бывшем оборванце-заунёнке, который был способен лишь на пару сухих слов. Но ведь это же лучше, чем совсем ничего? Пару раз они поднимались наверх — в последние годы чистый воздух никакой помощи оказать не мог, но возможность вобрать в себя нечто, не содержащее мерзости производственной пыли, давало какую-то ложную надежду. Шум моря, пение птиц… колыбельная для умирающего, так пускай насладится ей вдоволь. — Ты никогда не хотел вернуться сюда? Ну… в смысле, если бы была возможность? Они проделали долгий путь, прямиком к Серебряным Холмам, на которых стояло поместье Кеттлборо. Семья сменилась, а камень был вечен, а потому взору представали всё те же холодные ступеньки, на которых они с Итаном читали друг другу стихи, написанные их спутницам на самый первый в их жизни бал в элитной гимназии. А сейчас… а сейчас они с Итаном, конечно, тоже в своем роде виделись. На кладбище. Один — в мире духов, другой там уже по шею, осталось только выдохнуть и нырнуть на самое дно. — Пап? Тебе плохо? Жилистые ладони сжимали витую ограду с родовым гербом и витой буквой «К», которые представляли достаточную историческую ценность, чтобы не заменять их на новомодные живые изгороди. В потускневших глазах, заплывших пеленой смерти, зародился слабый огонёк и тут же погас — истощенное тело чуть покачнулось, и Тоби отошёл от ворот подальше: не хватало, чтобы их заметили надменные идиоты в синих киверах. — А когда мне было хорошо-то, Вандер? — слабая улыбка так и не потеряла своей игривой остротцы. — Нет… дело не в том. Я… мне просто не верится, что уже всё. Закончилась жизнь-то, а я вроде как только вчера там танцевал, под люстрами в три этажа. Жизнь так быстро пролетела, а я и не заметил. Дом-дворец, через который прошло не одно поколение. Даже и не верилось, что он, так недавно отреставрированный и сверкавший своей мнимой новизной, был наполнен воспоминаниями, уходящими в прошлые века. И пусть мебель другая, но сердцевина… от библиотеки и спален до шахматной доски бального зала. Застывшее прошлое. — Хочешь, зайдём? Ворота хлиплые, перемахнуть-то мне на раз-два, а пото- — Нет, нет, не надо. Пойдём, пойдём… Трава помялась под подошвой туфель, Тоби сделал пару шагов и остановился. — Вандер, дай респиратор, не могу… Тоби ещё договорить не успел, а Вандер уж тут как тут: был у него и респиратор, и лекарства. Всё было. Лишь бы сердце продолжало биться — ему большего и не надо. — Может мы дилижанс поймаем? Идти-то долго. Тоби покачал головой. В свете, слабо пробивавшемся сквозь кроны деревьев, он выглядел особенно призрачно, дух леса, которому было не место в безысходном унынии Зауна. Каждое дуновение ветра — его слабое дыхание, каждый возглас вольной птицы — удар его сердца, каждый лучик солнца, конусом озаряющий землю — его взор. Это его дом, его родина, и малая, и большая. Здесь он должен был прожить всю свою жизнь, не зная ни бедности, ни лишений. — Неет, нет… — отдышавшись, Тоби поднял уставший взгляд на Вандера и прислонился к потрескавшейся коре дерева, мимо которого когда-то почти каждый день проезжала повозка его родителей. — Ты же ведь говорил, что любое последнее желание моё будет тобой исполнено. Так вот я зря отговаривал тебя, потому что сейчас его, кажется, придумал. Я хочу пройтись здесь последний раз, Вандер. Потому что… — он закашлялся, и, сделав пару натяжных вдохов, продолжил, — потому что у меня сил дышать-то нет, выплюнуть бы эти лёгкие… а что уж говорить о том, чтобы по холмам скакать. Вандер не смел перечить. Он лишь взял Тоби под руку, и они не спеша направились вперёд — по давно заросшей тропинке, которую последний из Кеттлборо помнил даже сейчас. Вот уж светлее стало вокруг, а вот и завораживающая синева показалась над их головами. — Знаешь, — мутные глаза устремили свой взгляд куда-то ввысь, в кристально чистое небо, которое словно насмехалось своей красотой над увядшим цветком, — я слышал, что перед смертью порой легчает. Все это богам приписывают, мол, подарок судьбы, и что это хорошо, и я пусть и знаю, что это россказни лживые, но раз оно взаправду есть, то с давай с умом тем воспользуемся. Не подсобишь сесть? — Пап, ну тут же… — Сразу видно, заунёнок, — Тоби перешёл на полушёпот, прерываясь почти после каждого слова, но не теряя уверенности в том, что договорить у него всё же получится, — по этой дороге только на прогулки, да в охотничьи леса, а час для этого не тот. Пылью тебя никто не замарает. — Да я и не из-за пыли вовсе, — Вандер тут же засуетился, помогая Тоби усесться в мягкую траву, лишь слегка колыхавшуюся от слабого тёплого ветерка, — тебе же тяжко будет. — Не будет, — Тоби забрал из рук Вандера респиратор, вдыхая в него настолько глубоко, насколько только могла позволить прогнившая болезнью грудная клетка. Костлявая рука похлопала рядом с собой, и Вандер не мог не подчиниться этому безмолвному приказу, с волнением и участием изучая задумчивое лицо. Тоби смотрел куда-то за него, в неизведанный мир духов, видел в нём что-то абсолютно недоступное человеческим глазам. И в одно мгновение взгляд этот сфокусировлся на нём, становясь если уж не молодым, то однозначно ясным. — Вандер, я хочу умереть спокойно. Не легко, легко-то точно не будет, но спокойно. Я недоговоренностей меж нами не хочу. Второй день думаю над тем, засыпаю молча и каждый раз боюсь, что уйду без слова последнего. Не глупости какой-нибудь в агонии, а мыслей настоящих. Но перед тем, ответишь мне на вопрос? Словно Вандер мог ему отказать. Не мог, конечно не мог, а потому смиренно кивнул. — Этот вопрос меня давно терзал, но мне всё стыдно его задавать было, потому что к чему нам на пару сопли разводить, подобно служанкам, что плачут о своей тяжкой доле? А сейчас хоть разводи, хоть не разводи, а интерес есть интерес. Ты… — он перестал ходить вокруг да около, чуть склонил голову и отвёл взгляд на дорогу перед ними, — ты меня отцом зовёшь из долга, благодарности или простой жалости? — Да я… — Вандер несколько растерялся. — Привык просто как-то. Не знаю, сложилось что-ли… если ты про то, что я раньше на людях не… — Да ты на людях много что не делаешь, — Тоби отмахнулся, — мне не это важно. Мало того, что объяснять всё всем приходится, это совсем пустяк, да и тут больше твоё личное желание, и принуждать я тебя не в праве. Я ведь тебе вопрос другой задал. — Так я не знаю, как отвечать, сказал же… — Вандер нахмурился, пытаясь завести хоть одну шестерёнку мыслительного процесса, — нет, не знаю! Не из долга, потому что какое понятие долга у ребёнка пяти лет будет? Благодарность… ну, благодарен да, тут одно из другого вытекает, странно бы было не вытекать. Ну не из жалости-то точно, ты даже не думай. — То есть, — голос Тоби стал чуть твёрже, и на секунду можно было поверить, что он вновь превратился в студента-историка из далёкого прошлого, — ты меня ставишь на один уровень с Итаном, не выше и не ниже? Вандер кивнул. — Клянусь жизнью, если что. — Да не клянись, мне то проверять не надо. Я тебя спрашиваю не за тем, чтобы себя потешить, я для этого многое что мог спросить. Просто я тебя взаправду сыном вижу, я с первого дня с тобой был, и рад, что не увидел последнего. Я всю жизнь хотел вернуть себе то, что у меня лет с девяти отняли, а оно видишь как вышло… я всем женщинам говорил, что у меня с головой проблемы, оттого и не получится ничего и да, это правда чистая, я действительно не могу иметь детей, но дело тут немного в другом. Я всё боялся, что родись у меня ребёнок, он вырастет как брат мой, или как отец… да и мать была не в своём уме полностью, что я скрывать теперь буду. Никто же не роется в мозгу у нобилей, а зря, вопрос не изученный, мало ли что детям от меня перейдёт, а я тогда в том виновен буду. Только вот проблема одна: в Пилтовере всем своя кровь нужна, в Зауне нищих да немощных и без того полно, к чему им ещё? А потом случилось несчастье страшное, когда Норы не стало-то… но я тебя обрёл. И вот ты столько всего натворил в жизни, а я тебя всё жалел и жалел, раны зализывал, да укрывал от мира покрепче, даже от Итана укрывал, хотя за дело он тебя ругал. Сам никогда не знал почему я так делал, а сейчас вот понял. Вандер тоже понял. Ещё давно понял. Когда не умел говорить, кряхтел, обжимая своей крохотной ручонкой сухой большой палец, такой непомерно огромный для младенца, когда засыпал на широкой груди в рыбном ресторанчике, когда приглашал переехать к себе. Эти мысли даже озвучивать не надо было, Тоби и без того был невероятно слаб, не хватало ему ещё и разводить такие долгие беседы. Но обещание есть обещание — надо слушать. — Что ни говори, я тебя вырастил, и потому не меньше, чем Итан хочу, чтобы ты счастлив был. И подожди! Подожди! Мне и так тяжко, не хватало тебе ещё перебивать. Итану всегда хотелось лучшего для тебя лишь только потому, что он боялся худшего. Я хочу для тебя счастья, потому что ты просто не представляешь, каков вкус этого счастья. Даже самого короткого, секундного, но такого заветного. Ты когда-нибудь его почувствуешь, и вспомнишь тогда меня. Это прекрасное чувство, Вандер, но ты бежишь от него, ты себя… у меня вот слов даже нет, хотя столько книг прочитано… у тебя сердце что камень, а руки что чугун, но душу-то не упрячешь. И стоит ей выйти ненадолго, ты её обратно забиваешь да покрепче, чтоб не высовывалась, а зря. Очень зря. Не найдя ничего занимательного на небе, Вандер переключил всё своё внимание на траву, с особым интересом начиная рассматривать то сами травинки, то копошащихся под ними муравьишек. Не от скуки, нет. Отвечать не хотелось. Совестно, как в ту ночь в «Последней Капле». — Ты думаешь, наверное, что не выберешься уже никогда из этого, да? Я же по тебе как по свитку читаю всё: думаешь, что в такой дыре, что из неё и не выкарабкаться? А вот нет. Мы с отцом на дне жили, и когда Муравейник гнил, и когда горел. Потихонечку, а выползли. Мы низы жизни видели, а всё равно вверх смотрели, даже когда глаза выколоть от безысходности хотелось. А потому я тебя последний раз в жизни своей поучу, ты уж прости старика. Если хочешь, то я прошлое последнее желание на это меняю. Усмешка: что отец, что сын — почти один в один. Нагловатая, а сколько одной ей сказано! — Я хочу, чтоб ты понял вот что: жизнь вся из выбора соткана. Иногда думаешь, что сделал неправильный, и всё под откос, но это не так. Не бывает выбора неправильного, Вандер, и вот это-то я не понимал, пока жил. На самом деле, каждый твой выбор открывает перед тобой сотни других дорог, ты по ним идёшь и, куда не сверни, вновь на распутье окажешься. Всё в жизни есть выбор: даже бездействие есть выбор. А выбор вещь не конечная. Выбора нет только у мёртвых. Мёртвых, заметь, а не умирающих. Я всё про себя думал… вот умру я завтра или послезавтра, какая разница, если всё безнадёжно? Что я могу сделать? А ведь многое могу. Я могу уйти в горе и застрелиться, могу таблеток запить горсть и уснуть в блаженстве, могу уйти в горячей боли, а могу отправиться в город, на ряды посмотреть. Могу дать нищему монету, а ребёнку бездомному хлеба накупить. Могу подняться сюда, могу потосковать о прошлом, а могу уехать к морю и умереть, глядя на корабли. И так до бесконечности… и всё то есть выбор. А ты теперь на себя посмотри. Ты же молод! Не смейся, ты правда молод, просто этого не понимаешь. Мне, таить не буду, порой бывает если уж не противно, то стыдно на тебя такого смотреть, потому что не так мы тебя с отцом воспитывали. Перед тобой… да перед тобой не сотня, не тысяча, перед тобой дорог — что звёзд на небе, а ты себя низводишь до чего? Ты, олух петый, ав-то-ри-тет Зауну, тебя любят, тебя уважают, да ты… да ты все Линии объединил, ты из центра гнилого город сделал, а сам что? А сам прошлым живёшь, и из него лезть самолично не хочешь! Ты… ты себя закопал в грехах и всё думаешь, что ты от них убежать в силах, да что на одной озлобе на весь мир сможешь гордо прогрызть каждую руку, которая к тебе тянется, но пойми только, что однажды клыками на железо наткнёшься и твоё же оружие станет твоим убийцей. Ты выбрал жизнь опасную, горячую, жизнь боя и жертв в том бою, а потому пути назад может быть у тебя и нет, но зато есть выбор. Так используй его на благо, Вандер, у тебя что, головы на то нет?! Раз ты мне сын, а я тебе отец, как ты говоришь, так стало быть, ты хоть что-то от меня да перенял, пока рос? А раз перенял, так неужели позволишь себе жить так ничтожно? Утопишь ты себя в спирте с кровью, разве от этого легче станет? Ты… да ты себя в зеркале видишь хоть порой, ты о чём-то задумываешься, или нет, пусто оно?! Вандер! Ты уже давно не мальчик, а ведёшь себя как последний ребёнок! Ты приходил всё ко мне когда, спать-то, что ныл? Что Силко тебя вымотал, что устал ты от него, что он избалован и от того гадок… а ты? Да, умер он, умер! Всё! Нет его больше и никогда не будет, и совесть тебя пусть за то гложет, но дальше-то надо двигаться. Раз идеи его были благими, так до конца их доведи в память о нём вместо того, чтобы напиваться тайком ото всех да корить себя каждый раз, дурень дубовый! Восстания твои не сложились, и то страшно, очень страшно, но разве ты будешь до конца дней своих припоминать пепел чужой? Пошёл с факелом против огня армии, идиот, крайний идиот, так ты то вынеси себе как урок, продумай, что так сделал, а что не так! Итан умер. Здесь ничего не могу сказать, потому что он тебе настоящий отец, и то горе, что от смерти на тебя ложится, ничем не закрыть. Но вместе с тем, ты когда-нибудь думал о том, что у него своя голова на плечах была, что он сам пошёл за тобой в это пекло? Что это было его решение? И что самое главное — почему он это сделал? Потому что любил он тебя, Вандер, вот и всё. Он любил тебя бесконечно, тебе не говорил, так мне сказал, и не раз. Неужто ты об этом не можешь подумать? Что вместо того, чтобы корить себя, будто бы это ты камень в руки взял, да на него свалил, можно бы было в себе такой огонь разжечь, жить той жизнью, что он всегда для тебя видел: в достатке и счастии? Не опорочить его память, а лишь приумножить его наследие, чтоб каждый на тебя смотрел и с восхищением говорил: «Вот он! Вандер, сын Итана!»? А я? Что ты так себе душу рвёшь, что помру я? Вандер, подумай только! Это я на химикатах работал, это я трубку курил как не в себя, это я себя сгубил, я посеял, а теперь пришёл момент жатвы. Это моя жизнь и расплата за то, как я её прожил. Я не верю, НЕ ВЕРЮ, что ты в свои зрелые годы всё ещё нуждаешься в том, чтобы тебя папенька жизни учил, а ты перед ним пилтошкинские реверансы делал да в пол кланялся. Жалко, да, мне тоже жалко, я тоже каждую ночь засыпаю если в рассудке, боюсь, что следующий день мой с тобой последний, потому что я тебя с младенчества нянчил, и, что уж таить, люблю в той же степени, что Итан любил, настолько люблю, что лоб ты медный, не из эгоизма собственного я тебя просил не идти к миротворцам, когда ты мне признался, а только из того, что я тебе всё всегда по слабости прощал, тогда простил и всегда прощать буду. И да, это неправильно, это аморально, это крайне сверхкорыстно, как отец бы мой сказал, но, Вандер, это жизнь! И в жизни этой далеко не всё от тебя зависит, а потому смотреть тебе надо не на чужих и что они о тебе думают, а на себя. Кончай себя попрекать во всех грехах и вместе с тем кончай себя жалеть. Потому что жалости тебе и от меня достаточно — щенок слепой всегда жмётся к той руке, что по холке гладит, вот ты к ней и жался всю жизнь. Ты человек сильный (и духом, и телом), так пора бы с колен подниматься и жить. Никто тебя из водоворота, в который ты нырнул, кроме тебя самого не вытащит. А ты можешь. И вытащить, и поднять, и расцвести как никогда ярче. Говорил он невероятно долго, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться, но любую попытку Вандера открыть рот и возразить тут же пресекал. И Вандер слушался — не столько из безоговорочного подчинения, сколько из уважения к тому, что Тоби без доли шутки назвал своим последним словом. К тому же… одно дело, если бы безумец-старик просто говорил какую-то чушь, которую стоило бы пропустить мимо ушей. Но Тоби… Тоби был здрав рассудком и открывал витым ключиком сотни замков от тех прогнивших уголков души, которые Вандер не показывал никому. Все его недостатки один за другим вытягивались на поверхность и разворачивались перед ним во всей их яркости. Стыдно. Но слушать надо. Обязательно надо. — Вандер… я в тебя всегда верил, и сейчас верю. До последнего вдоха буду верить, и на выдохе буду. Но одно я тебе простить не смогу — если ты всё на самотёк пустишь и закроешься окончательно. Да, разошлись ваши дороги с Йошики и ребятами, но неужто ты свиток через море пустить не можешь? Да, с Бензо вы то в дружбе, то в ссоре, но разве есть ещё хоть один человек, что душу твою видит как я или Итан видели? Да, не поднялся ты в Пилтовер, не отучился, не уплыл, но надо ли оно тебе было? Я попросту не верю, что ты выбор элементарный не можешь сделать. А потому кончай давай со своей гордостью, да прекрати быть ребёнком, что думает, что он один против мира. Заун тебе семьёй стал, так стой за семью эту и не стыдись, как ты всегда стыдишься. Гордо смотри вперёд, Вандер, да с уверенностью. И тогда исчезнут из жизни твоей неправильные выборы, останутся в ней только дороги. Бессчетное количество развилок, по которым ты идти должен смело, как бы то ни было тяжело. Мы тебе с Итаном всё для этого дали, тебе же осталось только взять то покрепче и вперёд устремиться, ни на секунду не оглядываясь. Не потому что ты крови высокой, не потому что ты крепок, и даже не потому что ты мне сын, как ты мог подумать я тебе скажу. Нет. Потому что ты, Вандер, заслужил то самое счастье, от которого бежишь. Счастья выбора и полной свободы и в нём, и в жизни. Секунда. Ещё секунда. Хриплое дыхание и гимн природы вокруг. Вандер задумался, качнулся, да как завалился вперёд, обнимая Тоби со всей силы. По-медвежьи. Как Итан его в далёкие времена безвозвратно ушедшего прошлого. — Раз уж мы совсем на честную говорим… — он несколько замешкался, — ты не думай, что это из жалости… — Да говори ты, даю добро, — Тоби легонько потрепал его по сальным волосам, слегка улыбаясь, — не падёт твоя честь, не перед кем позориться. — Я… Таким хрупким казался Тоби в этот момент, и так страшно стало на душе от того, что он ему рёбра переломает, или ещё того хлеще — попросту задушит. Его сипловатые и прерывистые полувдохи и успокаивали, и сводили сердце одновременно. Так больно было от одной только мысли о том, что стоит ему отпустить иссохшее и исхудавшее тело, как оно тут же станет пеплом и улетит далеко с ветром, в ту самую синь, за которой сейчас наблюдают чёрные глаза. Широкая ладонь легла на горящую грудь, слишком горячую даже для такого жаркого дня, и Вандер ещё долго сидел, замерев в этой неестественной позе, переводя взгляд с кривых пальцев на рубашку, вверх к набухшим на морщинистой шее венам, к подбородку с колючей щетиной и наконец-то прямиком во мрак зрачка. — Вот без скулежа да слёз, насухо и честно: не хочу я, чтоб ты помирал. Всё бы без лишних мыслей отдал, лишь бы ты здоров был. Я бы… я бы легкие тебе свои вживил, да вот алхимик сказал, что оно не так работает… Чистая правда, которую Тоби, может быть, и воспринял, как высказывание чисто гипотетическое, но Вандер-то знал, что это не так. Мастер-алхимик, настоящий пилтоверский лекарь, прописывал ему хоть сколько-то помогавшие таблетки, выдавал собственные изобретения, облегчавшие Тоби жизнь, но настоящее чудо сотворить не мог. Вандер ходил за ним хвостиком по всей лаборатории, обивал потолки головой, возмущался, а в ответ слышал лишь одно: заболевание старое, но неизученное, что в Пилтовере его не лечат, а в Зауне и подавно. Что дочь его погибла от того же недуга, и что порой смерть намного гуманнее такой жизни. Что он пересаживал органы только крысам, крысы — не люди, а подходящий экспериментальный материал не на каждом шагу подберёшь. Что как бы он ни старался, ничего не получится. Что дни сочтены, и с этим нужно попросту смириться. И сколько бы он не умолял, сколько бы не падал на колени, ничего нового в ответ он не слышал. «Не приживётся, мой мальчик, хоть вы оба лёгких предоставите», «не сработает, мне это известно лучше, чем вам», «успокойтесь и обеспечьте ему достойную смерть». — Это нормально, Вандер. Это совершенно нормально… — голос Тоби вернул его в реальность. — Но и я не завтра собираюсь отходить. Уж не месяц вы будете свой Совет брать, дождусь я тебя недельку-то, — он попытался рассмеяться. Хотелось сказать что-то положительное в ответ, да вот только не получалось. Потому что революция — дело нешуточное, это не вечер в баре, не путешествие в Кумангру на семь часов. Это долго, это страшно, это кровопролитно. И год назад он был только рад отправиться на поле боя, вновь почувствовать, как кровь вскипает в жилах, как по телу расходится необузданная энергия, как внутри просыпается свирепый зверь, сейчас надолго ретировавшийся в свою конуру. Ему теперь не война нужна. Ему Тоби нужен. — Мы все смертны, все. И тебя это коснётся когда-нибудь. И ведь никто не знает, когда. — Так, пап, вот не надо мне как ребёнку объяснять, будто не знаю и впервые вижу, как на улице котенок издох. — Почему… знаешь, ещё как знаешь, — Тоби пожал плечами. — Но самообман да утешение порой помогают хорошо, мне в своё время очень помогли. Умру я, но ты же меня помнить будешь. А карточек мы сколько наснимали? Помнишь хоть первую? Конечно он помнил. Его любимый альбом, ценнее всех сокровищ мира. Фотографий-то там пара десятков — раньше в Зауне просто так камеру было не раздобыть — зато какая память, семейная реликвия! — Это где вы с батей меня побрили? — Нет, это вторая. Первая на деле та, что с Норой, потому что она тогда тебя носила, но если это упустить, то я о той, где тебе сказали, что за аппаратом бабочки, чтоб ты смотрел. Их, конечно, там не было, но ревел ты как будто бы им перед тобой крылья обломали. Пересмотрим, коль хочешь. Это предложение звучало не впервые. Они перелистывали этот альбом по нескольку раз в месяц, но Тоби об этом нередко забывал, а порой и просто хотел вновь погрузиться в то недавнее прошлое, когда он был юн, а такое простое действие, как спокойное дыхание, не казалось ему пределом мечт и желаний. Вандер не обращал на это внимание, каждый раз рассматривал фотографии с особым интересом и каждый раз слушал какие-нибудь новые истории, короткие, но безумно интересные — Тоби постарел, а язык историка нисколько не оскудел. — Спасибо. За всё спасибо, пап. Спасибо. Какой абсолютный абсурд, который не укладывался в голове! Никогда, никогда Вандер не был так далёк от самого себя, а точнее, от того образа себя, что он придумал в своей голове. Человек не последней крови и не последней фамилии, в лохмотьях сейчас сидит с наследником обрушившегося величия древнего рода, приминает грузной тушей мягкую траву. Он ведь на территории врага, на землях, которые через пару-тройку недель впитают горячую кровь тех дворян, мимо которых он совсем недавно проходил! Его люди захотят разрушить и те мраморные ступеньки, и старую библиотеку, разбить дорогие вазы и поджечь старинные шторы. Он на родине врага. Он жмётся своей пропитой мордой в грудь врага. Он… сам себе враг. Он жалеет дворян. Прямо как Силко в свои лихие годы. О нет… Тяжело думать об этом, но ещё тяжелее осознавать тот страшный факт, что и он, и Тоби, в последний раз сидят просто так, на пушистом ковре, что простирается от одного поместья до другого. Тоби умрёт, а траву выжгут. И он ведь будет смотреть на это, с ликованием глядеть на поднимающийся дым, стоя на балконе Башни Советов и пригубив вино из триумфального кубка. Только вот… сдалось ли оно ему вообще? Пошло оно всё — хочется просто как в детстве закрыть глаза, навалиться пухленькой щечкой прямиком на одежды Тоби и заснуть под его ровное дыхание. И тогда всё было почти так же, но вот только каждый новый вдох был прерывистее и судорожнее прежнего, каждый выдох сопровождался хрипом. Резко и рвано. Быстрее, быстрее и вдруг… пауза. — Пап??? Выдох в голос. Выдох в стон. Они следовали друг за другом, с нездорово ускоряющейся чередой. Сильнее, громче, больнее, смешиваясь с бьющим по ушам кашлем, разносящимся в голове звенящим эхом, переходя в крик — жалкий отголосок того ужаса, что вскипал за грудиной и начинал разливаться по всему телу. — Сейчас, не волнуйся, я… сей… да где же оно… Вандер реагировал моментально — не впервые такое случалось. Но каждый раз всё один и тот же водоворот эмоций ушатом с ледяной водой выливался на голову, и на пару секунд из рук валилось всё. Ходячая аптечка, ни больше ни меньше — пальцы шарили по карманам, вытаскивая из одних таблетки — не синенькие, а белые, но не те, что с вырезкой, а другие… Дева помилуй, найти бы их ещё, из других — чистый платок, с потрёпанного ремня — небольшую фляжку. — Держи, держи, выпей. Желтоватая зелень вперемешку с кровью… вот и чистый платок стал грязным, но ничего страшного, сейчас не до этого, сейчас же есть дела поважнее: протолкнуть эту лекарскую заразу в рот, поднести воду, молча и стойко, а на деле жутко испугавшись — не дай Дева вылетит, второй-то таблетки нет, а с земли брать нельзя. — Сейчас же… у меня ведь есть… так, дай секунду. В невероятной суматохе он отпустил сотрясающиеся старческие плечи, снимая с ремешка ещё одно чудо техники — особый респиратор с отсеком под три баллончика, что через пару секунд засверкали своей смесью меж пальцев. Один за другим, словно патроны в любимом пистолете, они идеально поместились на свои положенные места, и маска вплотную прижалась к лицу. — Ты меня слышишь? Вдохни! Вдохни!!! Бездна побери, ты слышишь?! Слышишь??? Мороз по коже от этого взгляда — рассеянного и напуганного, будто бы Вандер смотрит на абсолютного старца или ничего не понимающего ребёнка. И ведь вокруг нет опасных монстров из ржавых вёдер, нет устрашающих дядь в животных масках. Никого не нужно перебрасывать через мост, никому не нужно перекашивать лицо. Противник внутри. Пустил свои гнилые корни в святые земли, осквернил каждый их уголок, а теперь ликует, предчувствуя скорую победу. И он ничего не может поделать. Ничего. — ПАП, ВДОХНИ!!! Рррраз! Механизм глухо отщёлкивает, и жидкость загорается оранжевыми искрами, заполняя множество мелких трубочек. — Да, да, вот так, вот так. Давай ещё. Вторая вспышка, за которой наконец-то последовал глубокий вдох. Вены, кажется, вздулись лишь сильнее, а на лбу проступила испарина, но всё это пока ещё неважно. Важно, что… — Я тут, я тут, — обнадежил Вандер, усаживаясь к Тоби за спину и позволяя тому ослабленно опереться о него. — Последний. Один раз ещё, слышишь? Один раз, — на самое ухо, но не слишком громко. — Давай. Худые лопатки провезли по заплатанной одёжке, и вот уж всё тело рухнуло назад, не находя сил даже на то, чтобы слегка сменить позу. — Мыло… перед глазами… — первые слова, что Тоби выдавил после того, как Вандер аккуратно стянул респиратор. — Знаю. Ты не говори пока ничего, сейчас полегчает. — И холод… что же… холодно-то как? Вандер, мне… — Знаю, говорю, знаю. Это нормально, сейчас легче ж будет. Подожди чуток только. — Вандер, мне холодно… х-холодно. Очень. Вандер? Тоби либо не слышал его слов, либо уже их не особо понимал. Сознание его начало медленно погружаться за пелену реальности, и удивительно податливой стала голова, почти не державшаяся ровно и то и дело склонявшаяся то в одну сторону, то в другую, пока в подбородок не вжалась очередная металлическая маска: вытащив из респиратора пустые баллончики, Вандер молниеносно ввернул обратно фильтр и теперь пытался закрепить его, не причинив излишней боли. Надо было захватить с собой хоть старую поношенную кожанку. Да, она, может, Тоби и великовата, и согреть одурманенное тело у неё не получится, но это уже хоть что-то. — Мы уж находились тут вдоволь, — Вандер заправил седую прядку за ухо, наклоняясь к нему и стараясь говорить как можно разборчивее, — дойдём до первой станции, а там на дилижансе. На ди-ли-жан-се, слышишь? Ответом послужил еле ощутимый на собственной груди кивок, и Вандер выпрямился, облегчённо вздыхая. Радоваться было рано, да и нечему — никогда не знаешь, чего ожидать от дури в стеклянных цилиндрах. Как долго оно будет действовать? Подействует ли вообще? По-хорошему, надо бы ещё горсть таблеток выпить, но для этого хоть что-то в желудок упасть должно. Значит, надо… Так, всё. Отставить любую суматоху. Сейчас Тоби начнёт ровно дышать, и они направятся к станции. Медленно, с постоянными перерывами, но напрвятся. А уж что будет дальше — проблема ближайшего будущего. Решать их все надо по мере поступления, иначе так и свихнуться можно. Выдох за выдохом — шум за фильтром становился всё тише и тише, пока окончательно не пропал. Раз — медленно воздух втягивается в камеру. Два — небольшая пауза, позволяющая насладиться с таким трудом доставшимся кислородом. Три — слабое посвистывание и короткий щелчок. Один цикл, а по оущущениям-то целая вечность. — Я держу, если что. Голос Вандера почти не воспринимался: он был еле-еле слышен за густой пеленой, казался таким неестественным, страшным, чужим… чужим было и прикосновение к коже — будто бы сотни маленьких жучков копошились на ней, то и дело вгрызаясь в неё и доставляя отвратительнейший дискомфорт. Чужим казался и мир. Цветные разводы перед глазами то сливались в мешающую смотреть вперёд муть, то раздражали внезапными вспышками. Голова невероятно кружилась, а каждое движение превращалось в неравный бой с самим собой и невидимыми оковами. Но даже тогда он нашёл в себе силы. Не просто ступать рядом с Вандером за границы царства Серебряных Холмов, а остановиться, развернуться, отойти на пару шажков назад, встать и… сфокусироваться. Собрать все те силы, что каким-то чудом не успели сбежать с тонущего корабля, не дрогнуть и не пошатнуться. Снять респиратор. И продышаться. Пока всё тело занемело, просто продышаться, вобрать в себя воздух бесследно ушедшего прошлого. Представить себя мальчишкой, что впервые отправился на охоту. Вспомнить любимых гончих, вспомнить широкие плечи отца, как он громко смеялся от удачного исхода их лесных приключений. Маму. Как умело она могла скакать на лихом коне без седла, как точно и метко она попадала прямиком в цель. Итана. Как они без спроса убежали в этот лес и долго-долго бродили по нему в надежде найти светящийся мох. Харпер. И какой глупой и неудачной была попытка признаться ей в наивных, но зато пламенных первых чувствах. Прощайте. Прощайте навсегда. И деревья, и призраки памяти, что теперь навеки остались резвиться между их могучими стволами. Прощай, Тобайас Кеттлборо. — Пап, — хрипловатый полушёпот вернул его в реальность. — Всё. Пойдём. Если хочешь, я любого извозчика уговорю нас сюда ещё разок подвезти. — Ох уж нет, — каждое слово с натягом вырывалось изо рта, — следующего раза уже не будет. Выдавив из себя эту фразу, он с горьким вздохом натянул респиратор обратно. Ветерок в спину провожал их всю дорогу от Серебряных Холмов, атласной лентой растянувшуюся до такого близкого и вместе с тем такого дальнего Пилтовера. Почти каждую минуту они останавливались на передышку, и Вандер проверял, насколько плотно сидит на осунувшемся лице респиратор. Он старался делать это как можно более механично, скрывая малейший след любых эмоций, но обманывать себя вечно он не мог, и порой то лёгкое волнение, то ядовитая горечь просачивались на его лицо. Особенно ощутимы они были в те моменты, когда приходилось брать Тоби под руку и почти насильно подталкивать вперёд. Он чувствовал себя, за неимением других слов, последней скотиной, которая лишала умирающего человека малейшего счастья, что он мог ещё извлечь из этого мира. — Если мы не дойдём до… Но тут же Вандер осёкся. Смуглая рука провела по нежному ковру полевых цветов, красавцев и красавиц, выросших по человеческий пояс и тянувшихся к ласковому солнцу. Такой калейдоскоп не найдёшь нигде, кроме как здесь, в потайном уголке Верхнего Города, где пристанище нашли богачи, не заслужившие столь щедрых даров природы. Тоби срывал цветы, не бездумно, а аккуратно, словно разум его был трезв и чист, словно его не тошнило, словно голова не раскалывалась от нарастающего в ушах звона. Белоснежные метёлочки и веточки с синенькими огоньками, пышные розовые красавицы и бойкие фиолетовые проказницы с сочными стебельками, из надломов которых тут же начала сочиться прозрачная ароматная жидкость — все они стали незамысловатой частью букета, который костлявые пальцы держали настолько крепко, насколько физически могли. Тоби посмотрел сначала на них, потом на Вандера, обернулся назад, рассматривая нескончаемое полотно холмов, затем вновь обратил свой взгляд на Вандера, ослабляя ремешок на маске и проседая в коленях. — Так-так-так-так-так, ты что делаешь? Ты зачем опять снял? А? Вандер мгновенно его подхватил и вроде бы потянулся затягивать ремешок обратно, как Тоби остановил его, ударяя по широкому носу своим букетом. — Я не хочу уходить… — плаксивым и почти детским тоном простонал он, — я мать видел там, среди дубов, я… я не хочу уходить, я к ней хочу. Как бы тяжело это ни было, Вандеру пришлось взять себя в руки и с крайним хладнокровием ухватиться за тонкое запястье, убрать от лица букет и, не позволяя готовому вот-вот упасть Тоби воспротивиться, со всей силы затянуть лямку, закрепляя респиратор на лице. — Это газ тебя так видеть заставляет, пап, никого там нет. До станции недалеко. Сейчас придём, ты поешь, ляжешь и мысли прояснятся. Пошли скорее. Пошли. Он тянул его за собой, торопил настолько аккуратно, насколько мог — действие газа не вечно, а лекарства, которые бы могли помочь после такого страшного приступа лежали там, на старой прикроватной тумбе, рядом с десятками других разноцветных пилюль. Выпьешь такую на голодный желудок — ненароком раньше времени угодишь в могилу. Наконец-то оказавшись на станции, Вандер помог Тоби усесться на искусно литую скамью для ожидания и в нервной спешке начал нашаривать в карманах. Ощутив шуршание нужных бумажек, он с облегчением выдохнул: и немудрено, хоть смейся, хоть нет, а в одной только его поясной сумашке сейчас наркотиков было больше, чем у любого местного контрабандиста в порту. Остановит какой-нибудь озабоченный в кивере, и доказывай ему потом, что всё это не на продажу, даже если Тоби тут, под боком, даже если по его стеклянному взгляду и неестественным дыхательным движениям всё и без того становилось кристально понятно. Чудеса химтека превратили в пристанище удивительных открытий и верхний, и нижний город, а потому совершенно не удивительно, что на смену скрипящим и готовым вот-вот развалиться дилижансам пришли их навороченные аналоги, а извозчик уж больше не хлестал лошадей, а со спокойной душой нажимал на рычаги и изредка поворачивал пару-тройку колёс управления. — Вандер, Тоби, какая встреча! — Добрый день, Лютер. Это говорил не хамоватый и дерзкий Вандер, это говорил человек, который полчаса назад с детской обидой пытался ударить его букетом, теперь уж подаренным некой даме на станции, по голове. Он снял респиратор, выпрямляя спину и учтиво склоняя голову, не без аристократической грации пожал Лютеру руку и присел у самого окна. — Неужто и у нас теперь такая вонь, что вы все и тут в железках своих ходите? — Ох нет, — Тоби наигранно отмахнулся, смахивая выбившуюся прядь волос, — так, мелочи: аллергийка на цветы полевые разыгралась. Лютер сегодня был на удивление разговорчив, отставив беседы с ними лишь на то время, пока в дилижанс заходили пассажиры и пытались как можно быстрее с ним рассчитаться. Всю же остальную дорогу его рот напрочь отказывался закрываться, и хоть Вандер и пытался отвечать основу времени, то обсуждая возобновившуюся постройку «Города Развлечений», то пытаясь не выйти из себя во время обсуждения политической ситуации в Ноксусе, Лютер всё равно старался чаще обращаться к Тоби. И тот разговаривал. На лбу проступил холодный пот, а тело слегка потрясывало, вот-вот готовый вырваться кашель подступал к глотке, но Тоби держался. Испуганно смотрел на иллюзорный мир вокруг себя, пытаясь отличить реальные образы от видений, а сам улыбался, поддерживая беседу на высшем уровне. — Ой, вы вот всё о цветах да о цветах, так а где у нас поля-то такие хорошие? — раздался чей-то беспардонный голосок сзади. — Серебряные Холмы, поместье Кеттлборо, — не успел Вандер открыть рот, как Тоби ответил за него. — Кеттлборо? — гаркнул попутчик. — Ух ё, так это ж вроде как тот мужик, которому жена изменила, а он как полетел крышей, так и заколол её с сыновьями. Ась? Вандер сжал руку в кулак, и собрался уж было поставить наглеца на место не словом, а делом (нечего в сплетни всякие верить), но Тоби покачал головой, заставляя его остановиться. — Значит, сударь, — Тоби чуть развернулся. — Вы разговариваете с трупом. Я и есть тот самый сын, которого вы раньше времени отправили на тот свет. Улыбка мгновенно исчезла с лица нахальца, сменяясь на неподдельный трепет, стоило только Лютеру подтвердить его слова. Он уж было начал задавать ещё вопросы, однако Вандер успел его прервать. — Вот знаешь, Лютер, когда дилижансы на лошадях были, ты трепался меньше. Славные были времена. Теперь настал черёд попутчика бросить колкую шутейку и захохотать. Лютер пробурчал что-то себе под нос, но главная цель была достигнута — он всё же замолк. — Надень респиратор, а? — прошептал Вандер, когда Лютер наконец-то отвлёкся обратно на дорогу. — А не то мы действительно все будем говорить с трупом. — Нет, — голос Тоби был искусственно спокойным, но его выдавала та сила, с которой исхудавшая рука цеплялась за вандерово предплечье. — Просто… подержи… ещё немного, а я… я дотерплю. Стойкость свою он сохранил до самого конца поездки, всё так же учтиво попрощавшись, но, стоило ему выйти, как всё, от выражения лица до позы и голоса в нём изменилось, и неестественная слабость, необъяснимо сочетавшаяся с подступающей волной очередного приступа, окутала его с ног до головы. Он не помнил, как они шли по мостовой, не помнил, как зашли в подъёмник, что вёл на верхние этажи квартир над «Верхней Каплей», не помнил, как Вандер затащил его по до боли знакомой лестнице и как нервно возился с ключом, выругиваясь и роняя из карманов то бумажки, то пустые баллончики. Тоби ввалился в маленькую комнатёнку, скидывая с себя маску и хватая ядовитый воздух больной грудью, сделал пару шагов и, стоило только Вандеру отвернуться, чтобы запереть дверь, рухнул на пол. Это была не усталость, не режущая боль, от которой он терял ощущение реальности и бился в жаре и криках, и даже не вполне естественный для его состояния обморок. Изо всех сил продержавшись в дилижансе, теперь он не мог себя сдерживать, и весь поток эмоций, что в душе породил дурманящий газ, вместе с оглушающим кашлем хлынул наружу. Горячие слёзы текли по острым скулам прямиком на подбородок, мешаясь с сукровицей и гноем, капали на пол и одним своим видом вызывали в сознании ещё больше страха и отвращения. Непонятный звон в ушах, мерещащиеся на каждом шагу лица и голоса, цветные вспышки, адский холод, мерзкие прикосновения по всей коже, даже сейчас, когда они одни… как же он от этого устал! — В-вандер, — Тоби говорил надрывно, то и дело захлёбываясь и заходясь кашлем всё сильнее и сильнее, — да Дева… что же это такое, когда оно закончится… Вандер, милый мой, прошу. Достань револьвер, В-вандер, п… пристрели меня, — глаза его загорелись нездоровым блеском. — ВАНДЕР, ПРОШУ, ПРИСТРЕЛИ МЕНЯ. УМОЛЯЮ. Я ЧТО УГОДНО СДЕЛАЮ, Я… Он не знал, как очутился на кровати, он не замечал, как щетины касался платок, проходившийся по краям губ, как тяжёлые ладони распахнули рубаху на груди, втирая в смуглую кожу приятно пахнущую мазь. Как и рассыпанные по всей квартирке таблетки, она не помогала, лишь только слабо успокаивала. В юности Вандер никогда не видел Тоби лишь в двух состояниях: ему не доводилось встречать его в крайней злости, неизвестен ему был и его плач. Не пара слёз в ту страшную ночь, которую его детское сознание почти не запомнило, а настоящий надрывный плач. И если ярость он познал тогда, признавшись в убийстве, то истерику, настолько сильную и бесконтрольную, он слышал впервые. И да, ум-то подсказывал, что всё это от действия препаратов, будь они неладны, но видит Дева, ничего человеческое ему было не чуждо. Он не машина, не способная к эмоциям и, как бы сильно ни хотелось не показывать жалость, которую Тоби терпеть не мог в свою сторону, все его попытки были безуспешными. Хотя, что уж скрывать, Вандер не был хорош в утешении: на это нужны были чувства и малейшая капля эмпатии, которую он растерял в лихие годы буйного юношества, ему же намного проще было решать все вопросы силой. Вот только та проблема, что сейчас развернулась перед ним, слишком легко уклонялась от ударов его увесистых кулаков, её невозможно было прижать к стенке, придушить, утопить. Он помнил, как сам когда-то дал слабину, один раз, тогда, под мостом, когда весь мир встал на паузу, когда сгорело казино, а «Челюсти» открыли охоту за головами. Кто бы мог подумать, что через столько лет они с Тоби поменяются местами? Что теперь он будет безмолвно проводить рукой по широкой спине, чувствуя так много, но не находя нужных слов. Нащупав старую ленту, которую Тоби хранил со времён выпускного, и теперь, поддавшись ностальгии, нередко использовал вместо неприглядных заунских резинок для волос, Вандер развязал сначала одну, потом другую, распуская толстые косы, впитавшие в себя за несколько дней и ароматы лаборатории алхимика Синджеда, и вкусы цветочных нектаров верхнего города. — Ничего-ничего, ты не мучай так себя, успокойся, полегчает скоро, полегчает… Он столько раз говорил это в последнее время, что сам уж сбился со счёта. Вроде бы и правда, а вроде мнимая надежда. Ведь препараты не оттягивают смерть, они лишь делают её приход чуть менее болезненным. «Полегчает», а не «станет лучше» — случайный выбор слова, но насколько точный, Бездна побери. Когда плач утих, переходя сначала в кашель, потом во всхлипывания с редкими стонами, Вандер встал, оставляя Тоби для того, чтобы подогреть его небогатый ужин на единственной работающей конфорке старой переносной плитки. Больше уж нельзя было потешить себя острыми щупальцами из местной забегаловки или же изысканными блюдами из ресторанов Променада. Детские порции, смехотворно малые и безвкусные, но их хотя бы можно было в себя засунуть через отвращение и крайнюю слабость. Быстро закончив возню с тарелкой и ложкой, Вандер вновь присел на кровать и Тоби, наконец-то начав дышать более-менее ровно, принялся за еду. В этот раз, ровно как и всегда, она была невероятно пресной, и Тоби еле-еле мог её проглотить, но каждый кусочек, каждый глоток он воспринимал с такой удивительной благодарностью и тут же следовавшим за ним почти что жадным наслаждением. Вареные овощи да всё то же подобие киселя — никто даже и не думал о мясе или любой другой тяжёлой пище, но и та малость, что попадала сейчас в желудок, казалась ему высшим даром в этот гнетущий вечер. И как быстро, удивительно даже для самого себя, это наслаждение исчезало. Мнимое насыщение, но что с ним поделать — тарелка с недоеденным ужином отправлялась на тумбочку, на которой уж и свободного места не было: на ней лежали фильтры и баллончики, разноцветные коробочки и флаконы, инъектор и почти выжатая мазь. — Держи. А вот и главное блюдо — ещё какая-то таблетка… как же их много! Алхимик говорил, что так надо, что это нормально, что это приносит вреда в разы меньше, чем пользы, но верилось в это с трудом. Вандер подождал, пока Тоби запьёт лекарство, что должно будет обеспечить ему более-менее спокойный сон без приступов кашля, после чего кивнул в сторону душевой. Тоби этот кивок увидел, нехотя отвечая на него приглушенным «ну давай», и кривя лицо от подступившей тошноты. Но проблема была не только в ужине. Если к тому, что тарелку с едой ему держали перед носом крепкие вандеровы руки, он привык, то позволять им себя мыть… неужели он настолько слаб, беспомощен и бесполезен? О нет, это было мучением, нескончаемым и невыносимым мучением! Чистая вода спокойным ручейком стекала по коже, капельками конденсата оседала на холодной стене, неспешно устремлялась в старенький слив. Неумолимо шагал вперёд прогресс, а вместе с ним грязнее становилась слабенькая струя из-под крана, дорожали и фильтры. Как и Итан в былые годы, тративший последние деньги для удобства своего ребёнка, Вандер не скупился на очищающие установки и сейчас. Тоби ведь заслужил этого. Тоби заслужил намного больше этого. Поначалу Вандер планировал поторговаться на чёрном рынке да установить сюда хоть какую-нибудь, но ванну, однако скоро понял, что мысль эта обречена на провал: Тоби было бы слишком тяжело усаживаться в неё, не дай Дева они повредят его больные кости. А потому Тоби молчаливо устроился на добротной табуреточке, которую Вандер притащил из бара и после каждого приёма душа насухо вытирал старыми тряпками. Лицо Тоби омрачала тень усталости, в которую неизбежно просочилась потусторонняя печаль, и он смотрел куда-то в пустоту, то и дело возвращаясь в реальность на каких-то пару секунд и вновь уходя в себя. Цепляясь за остатки той самостоятельности, что у него осталась, он неторопливо умывал лицо, ослаблено опускал ладонь на горячую грудь, проходился по сутулым плечам, а затем безмолвно отдавал бразды правления в вандеровы руки. И голову, склонившуюся под тяжестью мокрых волос, было невероятно тяжело держать, однако ещё тяжелее было бы возиться с ними самостоятельно или, ещё того хуже — предпринять жалкую попытку наклониться. С этим прекрасно справлялся Вандер. Перед ним склоняли головы миротворческие отряды, дежурившие в нижнем городе, а вместе с ними и дрожащие то в страхе, то в уважении зауниты, и никто из них не мог представить его таким: в тишине и горьком смирении омывающего тёплой водой ноги, исходившие за столько лет и бальные залы Пилтовера, и станции, ведущие во мрак Сточных Ям. Бережность и вместе с тем некоторая торопливость — Тоби наотрез отказывался брать в душевую респиратор, а сырой воздух не особо-то облегчал его ослабленное состояние. От пальцев к лодыжкам, от лодыжек под колено… а после того пауза. Мыльная вода так и продолжала стекать по плитке, журчала в трубах и являлась единственным доказательством того, что мир вокруг не превратился в застывшую во времени картину. Ледяная синева отражалась в черной радужке. Спокойствие и страх, забота и тяжесть воспоминаний. Подушечки пальцев перекатились по надколеннику и тут же ощутили, как напрягается бедро, как сводятся ноги, как прерывается рваное дыхание, как раздаётся почти неслышное «нет» и как щемит душу от того, что это повторялось не день и не два — каждый раз, каждый проклятый раз, когда они находились в этой обшарпанной душевой. Такое… не забывают. К такому не привыкнуть. С таким Вандеру просто придётся смириться. — Можно? От холодка, поддувающего из-за неплотно закрытой двери, по коже прошлись мурашки, а от лёгкого аромата какого-то вычурного пилтоверского мыла уже не осталось и следа, а он всё равно ждал. Пока не прозвучит заветное «да», пока не получится кивнуть и с прежней сосредоточенностью минуть уже порядком выцветшую татуировку. — Пойдём спать. Мучения водных процедур закончились, за старый сундук были скинуты полотенца, а Тоби тепло укутан в одеяло. Он сидел перед окошком, упёршись подбородком о подоконник, провожая взглядом дилижансы, проезжавшие мимо бара, пока Вандер доплетал последнюю косу. За тот час, что они безмолвно провели за столь кропотливым занятием, Тоби насчитал двадцать повозок и не одну сотню прохожих. Но мысли его были сосредоточены далеко не на них. Жуткое, убивающее и прожигающее изнутри осознание поглощало все его мысли, и он всё никак не мог облачить его в слова. Уставился на мостовую своими стеклянными глазами, то открывая, то закрывая рот, потом наконец-то стянул железную маску с лица и, не оборачиваясь к Вандеру, проговорил: — Я ведь больше не выйду из этой комнаты, да? Недолгий перерыв и вновь знакомое тянущее ощущение — Вандер снова взял в свои лапищи седую прядь. Он не хотел отвечать, да и надобности в том совершенно не было: оба понимали всё без слов. Не зря же весь этот день Тоби рвался пройти пешком по знакомым местам, а Вандер нисколько не сопротивлялся. Он ведь чувствовал, предугадывал, знал. Знал, крепко прижимая его к себе в подъёмнике, знал, занося по лестнице, знал, помогая стоять и ровно сидеть. Знал, когда повернулся ключ в замке дома алхимика на Нижних Линиях, когда тот всучил ему целую коробку со скляночками и пакетиками, выдержал неловкую паузу, после чего прошелестел своим призрачным голосом: — Это на месяц. Остатки принесёшь. Вандер тогда сердечно его поблагодарил, в спешке прощаясь и молнией устремляясь на станцию. И только тогда, когда подошва переступила в тесноту кабинки, когда он чуть не примял собой гуляк-йордлов и парочку торговцев черного рынка, до него наконец-то дошло. Остатки принесёшь. Никогда, никогда в своей жизни он не ощущал такую беспомощность, как тогда. В одну секунду он понял, каково это: когда подкашиваются ноги, а из рук чуть не валится абсолютно всё, когда за миг сознание проходит и шок, и неприятие, и накатившую тяжёлым комом скорбь. Тогда хотелось собственную голову разбить о ближайшую трубу, а он собрался, вышел, широким и уверенным шагом взлетел по лестнице домой, и радостно объявил Тоби о том, что академик-Синджед выписал ему какую-то чудо-таблетку, от которой на этот раз точно станет лучше. А лучше не становилось. Скоро ведь восстание, скоро рука вспомнит вес чугуна, скоро он наденет лавр победителя, завоевателя и освободителя. Готовы были карты и планы, проведено последнее собрание, начались первые действия, первая серьёзная разведка, первое серьезное выступление. Но нужно ли оно? Нужна ли эта гадкая свобода, если Тоби отвернулся от окна в понимании, что он больше не ступит за порог квартиры, ставшей ему и клеткой, и гробом?! Всё, всё ради чего он жил, ради чего шёл по головам, ради чего убил десятки людей, ради чего убил Силко… ежесекундно стало бесполезным. — Ты прости меня за слёзы… — Тоби тяжело выдохнул, когда Вандер проводил его обратно до кровати и помог устроиться в мягкости подушек, которые он без зазрения совести украл в Театре Бабетты. — Мне просто камень большой на душе от того, каков я стал. Вандер, ты только подумай… я ведь… я ведь теперь наркоман. И вновь давящая тишина вместо ответа. — Когда мой рассудок светел, моё тело в боли. Боли… будто кожу с тебя сдирают, а потом обратно на живое проволокой колючей шьют. Но стоит только боль унять, как рассудок исчезает. Я же… помру не от гнили, так от ломки, представляешь? Я… ах, Жанна, каким я стал! Каким я… Вандер старался не отвечать — словесные самоуничижения у Тоби заканчивались довольно быстро и, если никто не подливал масла в огонь, он вскоре о них забывал. Так случилось и сейчас: унылый вздох покинул немощное тело, и Тоби замолк. Однако уже через каких-то пару минут всё лицо его переменилось. — Вандер, а это что? Прямиком из тёмного угла, на платформочке с маленькими колёсиками стоял приличных размеров баллон, который Вандер умело завесил тряпками, а сейчас подкатывал к кровати, шумя трубками прикреплённой к баллону машинки и крепко удерживая ту из них, что подсоединялась к полупрозрачной маске, намного более изящной и удобной, чем массивный и респиратор, то и дело натиравший в кровь кожу. — Вандер, откуда такие деньги? Ты… ты что, с ума сошёл? Я… да я не буду им пользоваться! Ты… — Пап, — Вандер перебил, распутывая оставшиеся трубки и запуская устройство, — тебе сегодня хватило, ты давай-ка вот мне без нервов, хорошо? Есть у меня деньги, благо не в долгах живём. С «Капли» доход большой в последнее время, я и отложил. Они мои. Мои, честно тебе говорю. Ну? Тоби отвернулся, но для Вандера никакого препятствия это не составляло. Изловчившись, он подсоединил трубки и уж начал закреплять ремешок к голове, как Тоби сдался, разворачиваясь обратно и забирая маску. — Точно твои? — Честное слово, — Вандер старался, чтобы это звучало как можно более правдоподобно. — Все до последнего гроша мои. Пап, ну что ты как ребёнок? Будут ещё деньги, я всю жизнь без них прожил, а сейчас достаток есть, что я, не могу позволить? Зато ты дышать будешь. Давай, — он помог Тоби закрепить маску и вывернул вертушок на устройстве до предела, — я тебя, конечно, когда угодно донесу наверх, но тяжело же тебе, сам видишь. А так хоть подышишь, да поспишь спокойно. Пап? Пап, всё, кончай давай, я сейчас брошу всё. Ты чего? — Ничего… — Тоби наконец-то сделал вдох. — Ох, в ней ведь и разговаривать удобно… Вандер, и всё же, это слишком дорого. Вандер молчал. Окутывал одеялом, всё без той же совести утащенным из Театра Бабетты, набирал таблетки, раскладывал их по кучкам — одни на случай тошноты, другие — от разлитой боли, третьи — от ломоты в костях, чертвёртые — от судорог, а пятые — от непрекращающегося кашля. Все цвета радуги, разные формы и размеры, и он безупречно знал каждые из них. Нимб вокруг собственной головы, изнурённо упавшей на истёртый матрац на холодном полу. — Вандер, — раздалось сверху, — а ты что на смену не идёшь? — Брось, — Вандер поморщился, про себя радуясь тому, что это всего лишь вопрос, а не очередной приступ, — я уже со всеми договорился. Не до смен. — Ты эгоист. — И дурак при том. Ты ж знаешь, я не отступлюсь. Гудение машинки над ухом мешало засыпать, и Вандер ворочался с боку на бок, стараясь не шуметь и не будить Тоби, но он, как оказывается, даже и не думал погружаться в сон. Лежал-лежал, а потом чуть развернулся и уверенным голосом спросил: — Вандер, ты мне можешь кое-что пообещать? — Зависит от просьбы, — он присел, запуская ладонь под одеяло и нащупывая костлявую руку. — Что-то важное? — Очень, — Тоби сделал пару спокойных вдохов. — Мне вот снова похорошело, чую, что от твоей химии таблеточной да этого… агрегата. Я когда помирать буду, ты не стесняйся, всади уж лекарства побольше. Исход-то один и тот же, а мне хоть не так больно будет. Я так боюсь этой боли, до слёз ведь боюсь. А не хочется уходить в страхе. — Да, конечно… — сдавленно ответил Вандер. — Я всё сделаю. — Не слышу. — Да, сэр! Так точно, сэр! — наигранным тоном сопляка-кадета перед высокопоставленным военным ответил Вандер. И они оба рассмеялись — Вандер раскатисто, Тоби — слабым полувыдохом. Ладонь сжала худое запястье, устремилась обратно, и вот уж он вновь лежал на матраце, сверля взглядом потолок. Да, он действительно эгоист. Всегда им был, так им и остался. Знал, как Тоби тяжело, но старался сделать всё, чтобы потянуть его существование ещё месяц, ещё две недели, ещё неделю, ещё день, ещё ночь. Алхимик ему наврал. Он не принёс таблетки обратно, он набрал ещё целый ящик, на новый месяц, который так снисходительно даровала им жизнь. И надо было радоваться, ликовать, слёзы от счастья лить, а он не мог. Не потому что хотел, чтобы Тоби умер и не потому что хотел выторговать у злодейки-судьбы нечто большее, чем ещё какой-то месяц. Нет. Потому что настал тот самый момент, когда они сидели в комнате втроём — он, Тоби и Бензо, которому Вандер рассказывал о том, какие таблетки для чего использовать, когда менять баллон, что делать в душевой и когда можно открывать окно. — Там, алхимик говорит, уже всё в мозг пошло, — шепотом прозвучало на самое ухо, — вставать просто так ему не давай, сразу упадёт. Десятки бумажек с подписями под каждый тюбик, каждую скляночку и каждую ампулку. И не потому что Вандер просто устал, не потому что он хотел свалить на кого-то собственную ответственность, не потому что решил бросить отца. Нет. Потому что Вандер шел на восстание. Восстание, которое должно было стать революцией, которое обязано было вылиться в кровавое месиво, из которого он поднимет новую корону и водрузит её на свою голову. По крайней мере, так он думал тогда. В недалёком прошлом молодости, в которой каждым его действием заправлял импульс, ярость и то самое бесконтрольное насилие. Когда кулак был лучшим в мире оружием, а прервать жизнь не составляло труда. Он ведь действительно осмелился когда-то пойти с палкой против армии, а сейчас всё было наготове — свои в тылу врага, подходящая политическая обстановка, исключавшая помощь Ноксуса, идеальный план, проанализированный до малейших деталей — на каждый ход шахматной фигуры наперёд было расписано по сотне ответных мер. И вроде как его люди уже были в Совете, вроде как с минуты на минуту должны были пустить отравляющий газ, вроде как они обходили местную армию не оружием, а умом, скоростью и тактикой, как всё снова пошло не так. Аккурат, как в прошлый раз. Когда заживо сгорел его народ, когда он последний раз говорил с Итаном, когда оплавленные трупы скидывали за разведённый мост. Вот только не было той же давки, не было взрывов, не было мешающегося под ногами Силко. У него был шанс. У него правда был шанс. «Живым я оттуда не вернусь» Так ведь он говорил и себе, и Бензо. Врал. Впрочем, как и всегда, ничего нового. Давай, давай, давай, проклятый зверь, где ты? Зализывай свои раны и вперёд, сражаться! Рви, добивай, ты же так любишь кровь! И вроде как получается. Встать через силу, закричать от боли но пойти напролом на врага. Вроде как руки вспомнили былое, вроде как все уже отступили, а он ринулся в свою последнюю битву, перебрасывая миротворцев одной рукой сразу в воду, снося головы ударом чугунной перчатки. Второе дыхание, прилив адреналина… И холод, вынуждающий остановиться. Он заметил их краем глаза. Девочки. Дочери одной из его знакомых, женщины воинственной и упрямой, шедшей с ним в бой без доли сомнения. Её труп теперь стал лишь каплей в море из мёртвых тел, зря окропивших кровью те земли, что никогда не даруют Зауну их свободу. Эти девочки не единственные, кто потерял родителей в ту ночь, нет. На следующий день Дом Надежды пополнился новопришедшими душонками, и Вандер, к этому привыкший, даже не задумывался о том, какое горе переживали все те дети в ту минуту, когда он в энергичном запале ломал миротворцу лицо. Сделал пару ударов, а коронный, третий, почему-то не закончил. Тоби. Он же дома, без него. БЕЗ НЕГО. Тысячи разрушенных семей… всё это он когда-то оправдывал высшей целью, но когда дело коснулось его самого, оправдание почему-то перестало быть убедительным. Одного родителя он уже отдал революции, думал, что сможет повторить, но не тут-то было. В этот момент, в этот омерзительный момент, когда к горячей коже липла окровавленная одежда, когда до ломоты в костях ныли руки, когда лицо было перепачкано грязью и пеплом заунитов, он внезапно понял, что он на самом деле не предан своему делу по-настоящему. Что он не солдат, для которого долг важнее всего остального. Что он не готов умирать за справедливость здесь и сейчас чтобы что-то кому-то доказать, что он не способен отдать самое ценное, что осталось в его жизни. Даже если бы ему прямо сейчас предложили всё, о чём он когда-либо мог мечтать, попросив взамен хрупкую жизнь, уже подошедшую к концу, он бы изменил всем своим принципам и отказался. Жизнь Тоби была для него бесценна, и он не смог принести её в жертву. Он же обещал, он клялся, что Тоби в одиночестве не умрёт, что он будет рядом в самые страшные секунды. И пусть его заклеймят изменником, пусть назовут сдавшимся слабаком, он сойдёт со своего пути уже в самом его конце. Так поздно он понял, что выбрал не ту дорогу, но… ещё ведь можно вернуться обратно, не так ли? В глубокой прострации еле почувствовать на себе тепло цепляющихся за него детских ручонок, последний раз посмотреть на бездыханное тело их матери, исподлобья взглянуть на дуло миротворческих винтовок, направленных на него, развернуться… и попросту уйти. Он сделал свой выбор. Он так хотел вернуться в Заун с победой, а вернулся с двумя детьми на руках и предсмертными стонами своих соратников в голове. Предатель. Но оно того стоило. Эти слова усмиряли его совесть по утрам, с ними он и ложился спать. Дни становились одинаковыми, превращаясь в бесконечный кошмар с редкими перерывами на сон и напоминали скорее болезненно растянувшийся обратный отсчёт. Тоби почти не двигался, плохо видел, плохо слышал, понимал всё, но почти ничего не говорил. Вандер ставил ему любимые пластинки и носил его по комнате до тех пор, пока руки не начинали дрожать и окончательно неметь, открывал книги по истории, а порой и брался за «Философию Империй» — он так походил на Итана, когда читал её вслух, что Тоби нередко улыбался краешком губ, стоило только Вандеру начать новую главу. А его маленькое счастье значило для Вандера всё. Нет, это не взрослая самостоятельная жизнь, это ад. И зачем он только сжалился над теми двумя детьми? Старшая запрятала себя в пуленепробиваемый панцирь с шипами, то сбегает из бара, то в сердцах ломает всё, что не приколочено. Младшая не лучше — привяжется со своим «а мама где?» и пошли истерики на полдня. Он их уже не слушал, он попросту игнорировал всё, что только получалось игнорировать, для передышки запирался в душевой на полчаса, а потом невероятно себя за это корил. Взял ответственность, так изволь её нести: поночевали дети день или два, теперь уже в Дом Надежды их не сдашь. Да и кого он обманывает, Силко же он сдать не позволил. Гудела голова, с бешеной скоростью колотилось сердце, руки тряслись от переизбытка стимуляторов, которые он от безысходности выпросил у алхимика. Ножом на улицах махать было легче, чем попросту существовать за стойкой в баре. Он там почти не появлялся, но в какой-то из дней всё же пришлось идти — не на кого сваливать смену, да и давно уже пора разобраться с административными документами. Проверить бумажки по оплате, поругаться с одним из поставщиков, написать ответное письмо о сотрудничестве с одним из соседних баров, и… решить вопрос с недостачей. — Марвин, выйдем поговорить? Долговязый парнишка с оттопыренными ушками и явными проблемами с речью — он был самым слабеньким из всей команды, не удивительно, что выбор Вандера пал именно на него. Кому он пожалуется? А самое главное — кто за него вступится? — Пож-жалуйста, п-подождите, это какая-то ош… ош… ошибка! Веточки-ноги пятились к стене подвала — Марвина только что чуть по лестнице не спустили, он того гляди и переломился бы. Треснула химлампа, окутывая комнату в полумрак, и Марвин, запнувшись о какой-то хлам, разбросанный по всему подвалу взбалмошной Паудер, окончательно сдался, просто прижимаясь к сырой трубе и закрывая лицо руками. — Я н-не знаю, я н-не сливал, простите, я н-не знаю… Там сумма так-кая, что не на одну в-ведь бочку, помил… помил-луйте! — Уж не хочешь ли ты намекнуть, — Вандер с лёгкостью приподнял Марвина, провозя его худощавое тело вверх по стене, — что это я сливал, скотина ты неблагодарная? — Н-нет, не вы! Я вас… вас… в-вас не обвиняю! Но и я н-не, н-не, не… Ответ неправильный. Думай Марвин, думай лучше. Ботиночки-то ещё выше по стене, а у Вандера перчаточки рядом. Да и что уж перчаточки, не хочется их марать о такое хлиплое тельце, ручки и без них превосходно былое помнят. — Х-хорошо, х-хорошо, я виноват! Я… я… я… слив-, слив- сливал, признаюсь! Отпустите пож… пож… пожалуйста! Со всей силы вниз, да так, что всё тело падает на сырой пол, трясётся от страха и вставать не торопится. — Всё до гроша выплатишь! И дружков своих не выгораживай, если такие есть. Сколько украли, столько и вложите. Уяснил?! Кулаком в стену, а в ответ только всхлипывание и еле различимое «да». Марвин поспешил выбежать из подвала, оставив за собой приоткрытую дверь и как можно скорее удирая по лестнице. Вот и всё… не так уж это оказалось и сложно. Вандер вздохнул с облегчением, пусть и назойливое ощущение того, что поступил он далеко не самым гуманным образом, на задворках совести всё же не давало ему успокоиться. Ну ничего-ничего, отец, вон, сколько в долгах жил, и выбрался ведь! А у мальчишки и сумма не такая страшная, подумаешь, пять баллонов воздуха, машинёнка с трубками, насадка да ампулки с лекарством и новый инъектор. Дело плёвое. Как же хорошо было в тишине подвала. Дети околачивались где-то у входа, в баре фактически не было посетителей, Бензо обещал эту смену посидеть наверху. От ритмичных ударов капель конденсата по полу до мигания ламп, всё вокруг составляло неожиданный для такого места порядок, и Вандер не спешил уходить, изнеможено присаживаясь на обшитый заплатками диван, задирая голову и закрывая глаза. Блаженство, прерванное в секунду. — Вандер, Тоби умирает. Стрела в сердце — голос Бензо заставил вздрогнуть от неожиданности, разошёлся судорогой по всему телу, а через мгновение достиг и сознания. — Он тебя зовёт, я добежал, как мог… Эти слова звучали уже в спину — отворившаяся дверь от удара распахнулась ещё шире и чуть не слетела с петель. Вандер перемахивал через несколько ступенек за раз, пока Бензо, стирая пот с лица и изнывая от невыносимого жжения в больном бедре, пытался пересилить себя и устремиться за ним. Тяжело дыша, он ввалился в подъёмник дома, но даже когда его кабинка достигла нужного этажа, Вандер всё ещё был впереди — лестницы для него не преграда. — Детей не пускай! Никого не пускай! Понял?! — Понял-понял! Они перекрикивались с разных концов перехода — Вандер уж завернул за угол и побежал к последней лестнице, а Бензо молился Деве, чтобы та дала ему сил доковылять до двери и не потерять сознание. Вандер знал, что это когда-нибудь произойдёт. Завтра. Да, каждый день наступало то самое завтра, каждый день казалось, что беспомощное тело полежит в своей постели ещё денёк. Не потому что так хочется, не потому что так надо, нет, просто потому что. Без причин. — Пап, это я, не кричи, пап, всё хорошо, сейчас всё пройдёт, сейчас всё пройдёт, сейчас… По этой причине он боялся засыпать или надолго уходить — каждая минута была долгом, что он выпрашивал у хохочущей над ним Смерти, а теперь настала пора платить. — Не кричи, не кричи… Он наполнил цилиндр инъектора, залил в три раза больше препарата, чем следует. Как и договаривались. А рука не поворачивалась колоть. — Я тут, всё… — судорожный вдох, — хорошо… — прерывистый выдох. Игла вошла в воспалённую кожу — живого места ведь от инъекций не осталось. Он инъектор не прокипятил, но кому сейчас до этого дело? Поршень до предела. Давай. Так надо. — Итан? — Нет, пап, это я. Сейчас… Итан скоро… ты с ним скоро… вы… Он мотнул головой, не в состоянии закончить это предложение. Почему сейчас? Почему не завтра? Почему не в это бесконечное завтра??? — Кутёнок? — крик сошёл на хрип, и холодные пальцы дрожащей руки протянулись к Вандеру. — Не вижу уж ничего… это ты? — Я. Ломаная улыбка, тут же искривлённая судорогой и паникой. Из последних сил Тоби потянул Вандера на себя, заставляя его согнуться в три погибели и прижимая его ухо к своей груди. — Вот и всё, Вандер, вот и всё… иди сюда, не бойся, не бойся… ты уж прости, что оно так вышло. Мальчик мой… — он поперхнулся, задыхаясь и широко раскрывая глаза, но каким-то чудом выторговал у жизни ещё одно слово, — …прощай. — Прощай, пап. Спасибо тебе за всё. Спасибо. Больше Тоби не говорил. Мучительные минуты тянулись, казались невыносимыми часами, но Вандер не смел подниматься. Провёз щекой по горячей коже, ощущая, как костлявые пальцы пытаются потрепать его по волосам, прямо как в детстве. И как у них уже ничего не получается. Как дыхание становилось всё менее и менее эффективным, как конвульсия сменяла конвульсию, и беспорядочные движения грудной клетки уже не позволяли лучшему в Рунтерре лекарству попасть из баллона в сгнившие лёгкие. Как за вдохом последовал выдох. Глубже обычного. Как щека на груди опустилась и больше не поднялась. Как до уха уже не долетало нитевидное трепыхание сердца. Как камнем рухнула державшая его волосы рука. Всё закончилось. Всё закончилось. Первое, что он почувствовал через несколько секунд гробового молчания — ладонь Бензо на собственном плече. Без лишних слов, сейчас бы они только мешали. — Бензо? — отрешённо проговорил Вандер, убирая со своей шеи руку Тоби и отстраняясь от его бездыханного тела. — Ты был когда-нибудь на пилтоверских похоронах? — Н… нет? — с некоторой неуверенностью ответил он. — Побываешь. Вандер прикоснулся к теперь уж абсолютно спокойному лицу, снял с него маску, извлёк трубки, опустил веки. Какие всё же черные были у него глаза, подумать только! Отмучился. О Дева, он наконец-то отмучился! — Сходи… до крематория, скажи, что время подошло. Пусть поднимают бумаги и время назначат. Я пока… подготовлю всё. В общем, прогуляйся, я не тороплю… — Вандер, да ты что, какое прогуляйся? Я сейчас, мигом, — оживился Бензо. — Ты на ногу не смотри, потом заживё… — Прогуляйся, — настойчиво и сквозь зубы процедил Вандер, отодвигая тело Тоби к стене, уселся рядом с его головой на край кровати и достал из тумбы металлическую расчёску и роскошные ленты. — Я не тороплю. — А… — до Бензо, кажется, дошло. — Всё, понял, понял. Но ты тут… ну… давай без глупостей. В ответ лишь кивок. Вандер уже не обращал внимания ни на дополнительные комментарии, ни на скрип открывшейся двери, ни на то, как тихо она закрылась, и как по переходу вдаль к крематорию направились тяжёлые шаги. На пилтоверском кладбище было две основных территории: центр для знати и периферия для богатых. В первой, в одном из множества кварталов, возвышались три могилы с лаконичными надписями: Ноши, Крессида и Офелий Кеттлборо. По последней уж давно пошла трещина, а за землёй около неё никто не следил, даже наоборот, словно старался, чтобы она выглядела как можно хуже. Но именно рядом с ней находился ещё один нетронутый участочек земли без могильного камня, прямиком рядом с серебряной оградой. Тоби настоятельно просил, чтобы его там не хоронили. Он нашёл себе место попроще — неподалёку от входа, в самом дешёвом углу, зато рядом с ними. Норой и Итаном. Друзья навсегда — и в жизни, и в смерти… Одну лишь только прядь просил закопать у поместья — дань уважения детству, тесная связь с приютившим его душу домом. Да… это случилось так внезапно, кажется, ещё вчера. Ещё вчера Вандер расчёсывал седые волосы, ещё вчера забирал прядки и в последний раз в своей жизни заплетал тугие и толстые косы. С одной стороны, он был рад, что череда страданий всё-таки прервалась, что Тоби больше не приходилось изнывать от каждого вдоха, а ему не приходилось всё это слушать, не смея заснуть уж какую ночь подряд. Жизнь начинается и жизнь заканчивается, в этом её прелесть. Такая короткая, она соткана из уникальных моментов, каждый из которых начинаешь ценить лишь тогда, когда её солнце медленно закатывается за горизонт. Закатилось оно и тогда, когда Вандер, найдя свободную минуту и никого не предупредив, ушёл на полночи в Пилтовер. Забежал под мост, где давно разрушились ступеньки, но где всё ещё сохранилась площадка, с которой были видны и корабли, и море, и бесконечное полотно звёзд, которое оно отражало. Быть может, их мир действительно создал какой-то там космический дракошка? Вандер разжёг трубку. Жизнь его многому научила, и он видел достаточно, чтобы взять эту трубку, переломить пополам да и выбросить в пасть огня, что пылал в бочке, согревающей его спину. Не смог. Это память, это крохотная связь с миром духов, за прозрачной шалью которого скрылись родительские глаза. Улыбка. Смех. Местами укор, а местами бескорыстная и светлая любовь… Маленький человек на фоне бескрайней вселенной! Дрейфует на своём кусочке земли в океане космоса. Космос… поэты-любители так и горели желанием сравнивать с ним всё — от собственных чувств до глаз их муз, что Вандера всегда смешило до боли в животе. Тоби ведь верил в Аурелиона Сола, много о нём читал, а потому Вандер неизбежно слушал о том, какая она, эта вселенная. Вселенная — завораживающее и вместе с тем пугающее место. Вскипают вулканы, под воду уходят города, рождаются и разрушаются звёзды, сквозь космическую пыль проносятся горящие всеми цветами мира камни, поглощают всё на своём пути чёрные дыры, расходятся дыханием жизни новые галактики. А он тут, сидит и не замечает это, слепое и доверчивое дитя собственной планеты. Но стоит только насторожиться и присмотреться к зеркальной глади чуточку получше, как небеса сливаются с кромкой воды и образуют единый поток бесконечной энергии, которую он ощущает особенно ярко и живо, которую он созерцает, которой он дышит. Настоящими становятся и духи, и сказки про Хранителя, и ещё множество тайн, которых он по бурной молодости считал глупыми выдумками. Ах, как же здесь хорошо. Как же здесь хорошо! Он гасит трубку, делает последнюю затяжку и выдыхает лазурный дым. Обращает взгляд далеко-далеко за горизонт, вспоминая Тоби, такого молодого, здорового и переполненного искрами жизни, и говорит тихо-тихо себе под нос: — С днём рождения, пап… Полотенце было сброшено на новое одеяло — ничего страшного, как намокнет, так и высохнет. На столе в рядок выстроились склянки с маслами, одна уже успела побывать в душевой и теперь залила стекающими каплями объявление о выставке. — А хоть о чём там? — Тоби вертел сухой листочек и никак не мог понять, с какой стороны на него нужно смотреть. — Мы в своё время на такое не ходили. Авангард какой-то… — Ну хоть я не самый глупый буду, — усмехнулся Вандер, чихнув от аромата масла, которое он усердно втирал в смоляные кончики. — Я, если честно, тоже ничего не понял, но рисуют офигенно, так что… вспомним моё лихое прошлое, что называется! Может, и не такой плохой бы из меня художник вышел. — И не говори. Ай! Вандер, у меня волосы должны слегка блестеть и приятно пахнуть, а не походить на сельдь в масле и разить приторно на три уровня наверх! Ты там что делаешь? — Ничего! Вандер закрыл склянку и поспешил отставить её куда подальше. Схватился за расчёску, да как провёз вниз от самых корней! — Вандер! Ты мне вот скажи, ты сейчас с человеком работаешь или кобылу вычёсываешь? Что ты как резко? Он говорил это без злобы, с лёгкой насмешкой, терпеливо и выдержано объяснял раз за разом, что и как надо делать, то и дело брал в руки объявленьице и всё пытался отвлечься на изображённые на нём картины. Получалось через раз. — Так, всё, я сейчас… — Не надо! — Вандер поднял руки, словно провинившийся мальчишка, которого поймали на воровстве. — Я сам умею, просто… ну… это, длинные они. — Длинные? — Тоби возмущённо повернул голову. — Это ещё мелочи! Когда мы с Итаном выпускались, у меня волос по полу волочился, вот тогда долго с ними возились. А сейчас? А сейчас пустяк. Надо же, — продолжал недоумевать он, когда Вандер сам развернул его голову обратно, — и это он так «сам умеет». Ну да, ну да! С такой мелочью разобраться не может. А кто Итану-то говорил: «Хочу как все, хочу как все!»… — Так реально же все пацаны так ходили, — парировал Вандер, защищая свой отвратительный вкус каких-то три года назад. — Но по плечи же! Всё равно не так длинно! — «Все пацаны», Вандер, понабрались образов да знаков у баронов и их приспешников! Это всегда был символ статуса, за ними следили, как за зеницей ока, а вы? Ходите как… — Можешь не договаривать. Аккуратнее, ещё аккуратнее. Вандер сконцентрировал всё своё существо на холодных зубчиках расчёски, старался проводить как можно более осторожно и вместе с тем твёрдо и решительно. За окном раздавалась музыка из бара, а зелёные огоньки фонарей веселились бликами на стенах. Тоби протягивал вперёд руки, ловил эти изумрудные отблески, крохотные драгоценности на тёмной коже. — Вандер, последнее предупреждение, ты куда так тянешь? — Но… — Цыц! Сам сделаю. Поставь лучше пластинку. — Какую? — Вандер пожал плечами, возвращая расчёску Тоби. — У меня их три. — Да хоть похабщину свою, — Тоби махнул рукой. — Повеселее главное. Сказано — сделано. Лёгкая мелодия и дождинки-ударные наполнили комнату. Не вальс, но и не излюбленный Вандером рок. Так, какая-то музыка, записанная Бездна знает на что где-то в подполье. Зато беззаботная: под такую не надо задумываться о великом или лить слёзы в три ручья. Маленький мирок мечты. Вандер потрясывал ногой в такт, переставив табурет сбоку от Тоби и наблюдая за тем, с какой бережностью он заканчивает свою работу, и как чёрный водопад спускается своей роскошью за спину. — Бери, — с теплотой в голосе сказал он. — Сейчас буду учить, как Итан делал. Ленту возьми. — Ой, да у меня ж руки-то из одного места, — засопротивлялся Вандер, покачиваясь на табурете и чуть не падая вместе с ним на пол. — Я… это… — «Ты… это», — передразнил его Тоби, — не бойся, не укушу. Бери ленту, давай. Три пряди. И пускай, вот и всё! Он продемонстрировал только самое начало, а Вандер уже запутался, тряхнул головой, замахал руками и попятился назад. — Мы на выставку идём или нет? Раз идём, то бери и делай. С лентой косы казались ещё толще, и Вандер думал, что он творит самую настоящую магию, упорно следовал советам, которые давал ему Тоби, и в итоге пришёл к выводу о том, что это нисколько не легче возни с ювелирными украшениями в магазине у Бензо. Из трубы проигрывателя вылетали новые ноты, которые, однако, не потеряли всё того же светлого настроя легкомысленной юности. Малахит и жадеит, хризолит и сверкающий демантоид — несравненный хоровод драгоценных цветов без единого витража, ликование без повода, эйфория без наркотиков. Словно трещины в стенах заполнились текучим золотом и серебром, словно белоснежный чайный цветок за стеклом загорелся платиной, словно алая лента в его руках превратилась атласный ручей. — Я думал, что тебе нравится высокое искусство! Конечно, они снова вернулись к злосчастной выставке, которая уже пожалела о своём появлении на свет. — Я привык к классике. Но в конце-концов, что мы, не сможем уйти в бар в любой момент? — Пап, — Вандер закончил одну косу и принялся заплетать вторую, — мне нельзя, ты же знаешь. — Надо же! — Тоби всплеснул руками. — А кто тебе говорит, милый мой друг, что тебе что-то предлагают? У меня день рождения или как? — У тебя, у тебя, — поспешил заверить его Вандер. — То-то! Я буду пить, а ты смотреть! Всё по-честному. — Всё по-честному… Эти слова были сказаны с такой ласковой и сердечной нежностью, растворились среди сладостных нот завершающейся песни, застыли во времени, став частью храма юности, памятником недостижимому прошлому. Где море по колено, где небо светлее, где зеленеют поля, украшенные венцом из диковинных цветов, среди которых плескается калейдоскоп горячих лучей. Где папа всё ещё живой и счастливый. После стольких потерь и перед столькими потрясениями. Сидит на скрипящем стульчике, как мальчишка подпевает звонкоголосой певичке с пластинки, выгибает крепкую спину, тянется к солнцу за облаками стекла и металла, улыбается так широко-шикроко. И радуется. По-настоящему. ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ ㅤ