Мой Ромочка ждёт меня

Воздух в комнате давит на плечи, вынуждая сутулиться, он жидкостью затекает в лёгкие, оседая на стенках гортани, давя на желудок изнутри, кажется, протянешь руку, и тебя затянет, словно в болото, без шанса на спасение. Хочется высунуться из окна и наконец вдохнуть полной грудью, ощутить холодный ветер, пробирающийся своими лапами под тонкую футболку, пересчитывая своими ледяными ноябрьскими пальцами рёбра, но балкон уже и так раскрыт нараспашку. Олег лишь жмурится и мычит, прячась глубже под одеяло, но сразу дёргается, слыша звонок телефона. — Слышь, чмошник, мне тебя долго ждать? — мужчина по ту сторону экрана уже стучит зубами от холода. Ещё бы, в -3 стоять в пальто. — Бегу. Олег заставляет себя подняться с кровати и наспех набросить толстовку. Парень выглядывает в окно и глупо улыбается, смотря на переминающегося с ноги на ногу друга. С третьего этажа не так хорошо видно, но Олег уверен: тот кусает губы и нервно крутит в кармане зажигалку. Он оглядывает комнату, из которой он не вылезал несколько дней, и морщится. Давно заученный ритуал: закинуть телефон в пустой рюкзак, накинуть на плечи куртку, зашнуровать кроссовки и выбежать из квартиры, находу убирая ключи к телефону. — Я сказал бы, что ты меня в могилу сведёшь. Олег набрасывается на плечи своего друга, вдыхая терпкий запах сигарет, уткнувшись в ворот пальто. Он скучал. Скучал по этому вечно недовольному лицу, по холодным пальцам, по россыпи родинок на шее. — Но? — Рома усмехается, отстраняясь от парня, но не убирая с чужой поясницы руку. «Но только из-за тебя я всё ещё жив» — Но ты умрёшь первым, придурок. Пальто? Серьёзно? Ты ж реально откинешься скоро, — только и отвечает Олег, проглатывая глупую сентиментальность. Рома такое не любит. Да и Олег, если честно, тоже. — Умру — ну и хорошо. Пошли уже. Разлука на месяц дала о себе знать — Рома излишне тактилен. В любой другой ситуации Олег бы пошутил уже несколько раз в попытке вывести мужчину на смущение, но сейчас он сам постоянно хватается за чужие широкие ладони, сам позволяет обнимать себя за талию, сидя на лавочке в сквере, сам целует в лоб, разглаживая морщины на чужом лице. — Ты похудел, — замечает Савченко, разглядывая профиль Ромы, когда они идут в кино. — Знаю. Стресс по работе, — и вымученная, но искренняя улыбка. Они смотрят драму, в сюжет которой ни один из них даже не пытается вникнуть. Лизаться на последнем ряду в пустом зале куда интереснее. Рома на вкус как солёная карамель, как металл крови, как тяжёлые слёзы, как мокрый асфальт, как сахарная вата. Рома пахнет росой летнего утра, синим винстоном, арбузной жвачкой, приторным одеколоном, яблочным шампунем для волос и грустью. Стоя возле своего подъезда, Олег обнимает его, пытаясь вжать в своё тело, укрыть от гнусного мира, спрятать такого злого мальчика, не боясь пораниться о чужую агрессию. Короткое «зайдёшь?» и такое правильное «думал, не предложишь». — Как в Воронеже? — не из вежливости, ему правда интересно. — Хуёво, но теперь я тут, — Рома обнимает его, делающего чай, со спины и целует куда-то в загривок. — Просто отцу нужна была помощь, такого больше не будет, надеюсь. Олег знает, как Роме тошно от семьи. Знает, как ему тяжело находиться рядом с ними, помогать, но ему нужны деньги, хотя, может, до сих пор и сам отец, хотя бы видимость его присутствия в своей жизни, хотя бы одно его «молодец». Англичанин не любит эти бездумные вольные беседы о своих родных, не хочет лишний раз вспоминать, что он — их часть, что он делит настоящую фамилию с этими людьми. Не было никакой трагичной истории. Было как у всех. Плохое детство. Олег просыпается из-за мёрзнущих ступней, которые сразу прячет под одеяло. Рома сидит на краю кровати в расстёгнутой белой рубашке и курит, глядя в распахнутое окно. Его шею сразу оплетают тёплые руки парня, возвращая в реальность. Рома — загадка, чулан, к которому невозможно подобрать ключи. Но Олег знает — только ему удалось подойти к мужчине так близко. Он будет довольствоваться неотвеченными вопросами, грустными молчаливыми взглядами, он будет довольствоваться Ромой. Таким, каким он его нашёл. — Заболеешь со своим пафосом. — Заебёшь со своей заботой. Беззлобно, но правдиво, и Савченко слезает с кровати, уходя на кухню. Он заваривает два кофе с молоком и двумя ложками сахара, слыша шаги за своей спиной. Знакомый сценарий. Извинения, «всё хорошо», утренний кофе в тишине кухни. Оба знают, что будет дальше. Олегу больно. Олега ест изнутри вина, и он хочет исчезнуть, чтобы не чувствовать эти глупые, никому не нужные эмоции, которые он и не должен испытывать. Он всё давно понял, но боялся сказать даже слово Роме об этом, хотя иногда его взгляд и казался понимающим и оттого печальным. Савченко навечно заперт в этой квартире, в этом прогнившем холодном городе подобно любимой ребёнком игрушке, запертой в ящике. Он сидит на подоконнике, с улыбкой глядя на всё такого же унылого бледного Рому, в таком же чёрном пальто и белой рубашке, курящем всё тот же синий винстон возле подъезда. У него есть ключи от квартиры, но каждый раз он мёрзнет в ожидании кудрявого паренька. — Я ведь ненавижу людей, — Рома задумчиво выпускает дым, запрокинув голову, сидя на лавочке. — Они не особо в этом виноваты, — Савченко уютно лежит на чужой груди, поглаживая тонкие пальцы. — Да, но… я не ненавижу тебя, — сразу ответ и более тихое: — почему-то. И Олегу хочется заткнуть уши, чтобы не слышать горечь в его голосе; хочется зажмуриться, чтобы не видеть пелену одинокой печали на чужих глазах. «Почему-то» эхом раздаётся в его голове. — Ром, ты же понимаешь… — Да, — и Олега прошибает током. — Но кроме тебя у меня никого нет. Без тебя я бы умер. И уж лучше бы я тебя не создавал. Рома уходит. Не оборачиваясь, не ожидая собеседника. Он только оставляет ему поцелуй в макушку, и это — их прощание. Англичанин злится. Глупо было пытаться избежать этого диалога. Глупо было надеяться, что иллюзия счастья не развалится. Глупо было надеяться, что мечты не останутся фантазией. Он с самого начала понимал, что занимается очередным побегом от реальности, бросив наркотики, обещал себе, что Олег останется обычным развлечением, но этот выдуманный образ так плотно засел в голове, что Рома влюбился. Влюбился в плод своего воображения. Глупый, отчаянный идиот, потерявший сегодняшним днём последнюю причину держаться за бытие. Не будет, как раньше. Ненужные слёзы капают с его ресниц, когда он достаёт из внутреннего кармана пальто шприц, выхваченный из дома. Игла входит под кожу, и тело прошибает судорогой и он кричит, сгибаясь пополам, от собственной жалости и никчёмности. На телефоне высвечивается «Олег», — конечно же, он почувствовал что-то неладное, — и Рома кидает телефон в стену гаража, видя, как тот разлетается осколками. Четыре идиотских буквы. Он оседает на холодную землю, сворачиваясь клубочком в тщетной попытке согреться, и несколько раз бьётся головой о стену, чувствуя, как что-то жидкое стекает по загривку. Ещё один удар. Ещё. И ещё. Наконец-то в глазах темнеет. Его тело кто-то обнимает, кто-то гладит по волосам, пачкаясь в его крови, и Рома плачет, как маленький ребёнок. Он чувствует чужое тепло, ощущает поцелуи на своей макушке, его сгребают в охапку, шепча что-то успокаивающее, и только сейчас Рома хочет схватиться за эту тонкую нить жизни, только сейчас Рома хочет снова ценить заботу и быть любимым, быть нужным хотя бы кому-то. — Тихо, маленький мой, я рядом… — Я, — Рома не узнаёт своего хриплого голоса, — не хочу чувствовать смерть, — всхлип. — П-пожалуйста, помоги, я не хочу умирать, мне страшно, — его тело уже онемело, но чужие фантомные руки — единственная зацепка за реальность. — Ромочка, я… я не спасу, Ром, я ведь… я ведь не существую, — в чужом голосе паника и боль, и Рома ненавидит себя лишь сильнее. Он ломает всё, к чему прикасается, он рушит всё, что создаёт. Он умудрился причинить боль вымышленному человеку. Олег гладит Рому по спине, пытаясь вытащить его из этой гнусной ямы, избавить от страха, словно беззащитного котёнка. И он понимает, что проебался, когда чувствует, что умирает сам.