Мой старший брат

Когда мы были младше, Мы были Королями и королевами, которые правили миром. Мы дымили сигаретами, И ни о чём не сожалели. Хотел бы я пережить снова Каждое слово. Мы пошли разными путями, И путешествуем разными дорогами. Знаю, мы в конечном итоге окажемся на одном и том же месте, когда состаримся. А когда ты в окопе, Я укрою тебя от огня. Если я буду умирать, стоя на коленях, Ты будешь единственным, кто меня спасет. И если бы ты тонул в море, Я бы отдал тебе свои легкие, чтобы ты мог дышать. Я рядом с тобой, брат, Я рядом с тобой, брат. Kodaline — Brother

4 марта, 1977       По возвращению с двухдневных выходных из Блэк-мэнора обратно в Хогвартс, Регулус на протяжении нескольких дней ходил сам не свой, умудрившись раза три прогулять трансфигурацию, за что ему влетело от МакГонагалл, да и Слизнорт сверху добавил словесных оплеух. Его лучший друг — Бартемиус Крауч осторожно спрашивал, с чем связано его пасмурное настроение, на что тот пуще прежнего хмурился, отмахиваясь от настойчивых вопросов. По своей натуре скрытный, не привыкший делиться чувствами и страхами, Регулус предпочитал решать проблемы исключительно самостоятельно, не нуждаясь ни в чьей помощи. Однако же, как часто это бывало, ему, каким бы умным и хитрым он не был, не удавалось справиться с горем, — а именно этим словом он охарактеризовал приключившуюся с ним ситуацию, — без помощи того, кому он доверял.       Спустя пару часов жарких споров о том, чем ему предстоит заняться после окончания Хогвартса, Орион, находящийся в окружении Сигнуса и Поллукса, заявил, что раз уж его первенец с концами покинул семью, совсем как его неблагодарная кузина, у которой было все, — как он смело заметил, — то самое время начать минимизировать «расходы», возникшие после побега сына. Всегда сообразительный слизеринец не сразу понял, чего от него хотят родственники, замахнувшиеся на сладкую жизнь в лучах славы темного волшебника, именуемого себя лордом Волан-де-Мортом. И, стоило ужасающей мысли забиться в мозгу, подобно загнанной в клетке певчей птице, как Регулуса будто бы окатило холодной водой, отчего он в ужасе возвысил голос, зарекшись не иметь дел с тем, что ему не потянуть.       В гневе отец отвесил ему пощечину, от которой он пошатнулся, упав к его ногам. Таким образом он надеялся усмирить сына, да не тут-то было. В его присутствии тихий, покорный Регулус, которого он толком не замечал, — вскричал во всю мощь голоса: «Не стану! Я не буду жалким рабом, лишённым права выбора!», — а после со слезами на глазах трансгрессировал на станцию Кингс-Кросс. Его долго трясло от осознания, как жестко отец его предал, решив отдать на растерзание мрачному будущему, лишенному всякой надежды на спасение; и как он впервые возразил отцу, по-настоящему дав отпор.       На интуитивном уровне Регулус понимал, что не сможет справиться с тем, что на него свалится, как только проклятая метка Пожирателя, совсем как у Беллатрикс, навеки запечатлеется на его бледной коже. Он ценил свою свободу, которую раньше не ощущал, наивно желая быть замеченным отцом и матерью, пока те души не чаяли в своем первенце. Родители расписали жизнь Сириуса от «А» до «Я», а про него словно позабыли, решив, что Регулус находится в здравом уме, дабы благополучно организовать свою жизнь, согласно семейным традициям. Как только Сириус покинул отчий дом, планы Ориона рухнули, также быстро возродившись в лице Регулуса, не помышляющего ничего дурного, как ему казалось, а вместе со всем вытекающим пришла ответственность.       Так уж сложилось, что Хогвартс он не любил, хоть убей, а учился на «Превосходно», потому что сам того хотел, — и вот, стоило узнать о замысле отца, решившего сделать из него солдата Темного Повелителю, — чего в своих высказываниях он не стеснялся, — как планы и мечты Регулуса потерпели крах. Как и было сказано выше, он с детства привык ко второй роли, любезно отведенной ему Сириусом, не понимающем, какую боль младшему брату причиняют его единения с родителями, — и потому рассчитывал жить так, как ему вздумается. Где-то даже заглядывался на жизнь Альфарда, хотя не признавал в ней чести.       Регулус, как и любой уважающий себя волшебник с зачатками великого Салазара, испытывал интерес к темной магии, а особую любовь находил в артефактах, в частности в проклятых. Во многом поэтому он хотел получить от своей жизни нечто великое, к примеру, сварить чудо-зелье, способное возвращать к жизни мертвых, или создать эликсир вечной молодости, навсегда запечатлев свое имя в истории. Регулус желал прославиться, да только служба у лорда Волан-де-Морта этому точно не поспособствует. Жизнь свою он любил, и потому понимал: долго он не протянет, служа тому, в ком разуверился.       Он долго думал, взвешивал «за» и «против», толком не зная, что делать, к кому обратиться. Дважды на периферии сознания мелькнула мысль прийти за помощью к мистеру Дамблдору, но как быстро она возникла, также резко и потухла. Он не мог поставить семью под удар. Если совсем не таить правды, то Регулус всего-навсего боялся умереть, понимая, что примерив мантию Пожирателя, он все равно что труп. Жить он хотел, причем долго и счастливо, на широкую ногу, так сказать. И, совершая привычный обход по замку на правах старосты Слизерина, он по случайности повстречал брата, миловавшегося с Викторией Поттер, определенно и точно не вызывающей положительных эмоций, во всяком случае у Блэка-младшего, ревнующего брата к девчонке Поттер. Выждав момент, когда гриффиндорка скроется за дверью кабинета алхимика, он вышел из-за угла, протянув неуверенно:       — Брат…       Сириус, намеревавшийся встретиться с Мародерами, замер, спиной чувствуя на себе тяжелый, до одури знакомый взгляд. Собравшись с мыслями, он медленно обернулся, не сразу признав Регулуса, игнорирующего его с той поры, как отправился в Хогвартс.       — Мне нужна помощь, — жалобно протянул он, — мне так сильно нужна твоя помощь.       До зуда в костях хотелось напомнить о молчании, длившемся несколько лет, о обидах, поселившихся в душе, о боли, преследующей по ночам. Сириус долго допытывался, что вдруг стало с его младшим братишкой, когда он находился в школе, на что тот важно вздергивал нос и шептал проклятия, обвиняя во всех грехах новых, в то время, друзей. Как бы печально не было, но оба брата по сей день не знали, не догадывались, что их обмен письмами был нарушен по приказу Ориона, поручившем своему верному домовику — Тэчеру, следить за воронами и совами, покидающими и прибывающими в родовое поместье. Регулус злился из-за того, что Сириус забыл о нем, не догадываясь, что строго каждое воскресенье сипуха Джеймса Поттера покидала совятню, унося послание в Блэк-мэнор.       Покривив губы, Сириус велел брату следовать за ним, что он и сделал, плюс-минус догадываясь, куда он его ведет. Наплевав на расписание, братья покинули Хогвартс, отправившись в Хогсмид через скрытый проход одноглазой ведьмы. Шли они молча, изредка обмениваясь косыми взглядами. Вскоре оказавшись на улице, слегка припорошенной снегом, Сириус закурил, а Регулус, не привыкший нарушать школьные правила, замедлил ход, с тоской обернувшись на замок. Он точно не был уверен, куда именно они идут, а оказавшись у бара «Кабанья голова», нахмурился, не одобряя выбор брата, на что тот заверил, мол, здесь их разговора никто не услышит. Делать было нечего, поэтому пересилив себя, слизеринец перешагнул порог бара с прескверной репутацией, расположившись с братом за одним из самых дальних столиков, прямо в тени лестницы.       Заказ сделал Сириус, не спрашивая у брата, чего бы он хотел. Хотя Регулус бы навряд ли осмелился губами прижаться к грязным стаканам, среди недостойного контингента волшебников, косящихся на него с кривыми усмешками, точно он цыпленок среди стаи лис.       — Выкладывай, — наконец произнес Сириус, отпив из деревянной кружки пойло, отдаленно похожее на эль по запаху. — Что у тебя стряслось, раз уж ты решил обратиться ко мне за помощью? Помнится, ты меня предателем называл.       И без насмешек брата чувствуя себя дурно, Регулус в запале вскочил с шаткого стула, намереваясь немедленно покинуть бар. Пусть он в беде, пусть не знает, как себе помочь, но он не станет терпеть издевки в свою сторону. Больно гордый.       — Сядь! — рявкнул Сириус, отчего сердце слизеринца забилось в пятках, если не остановилось вовсе. — Успокойся и расскажи. Я не стану смеяться над тобой, как никак ты мой брат, Реджи.       Реджи.       Детское прозвище соскочило с языка подобно листьям, сорвавшимся с ветвей деревьев по велению порыва ветра, — просто и легко.       — Отец в конец обезумел, — как на духу признался слизеринец, — хочет, чтобы я после Хогвартса поклялся Ему в верности, став проклятым псом!       Регулус огляделся, к его удивлению никому дела не было до него и Сириуса.       Помрачнев, гриффиндорец припомнил день, когда с концами покинул дом, в котором родился и вырос, прокляв отца с безучастной матерью. Он думал, что после ухода отец одумается, оставив «великие» планы позади, но вместо этого он накинулся на младшего сына, словно бы вспомнив о его существование только сейчас.       — Я… — Регулус запнулся, а затем заговорил сбито, не став стесняться эмоций перед старшим братом, на которого равнялся долгие годы, и до сих пор продолжал это делать. — Я боюсь. Мне страшно… Знаю, у меня не получится, я быстро сломаюсь. Я не хочу загубить свою жизнь, потому что отец обязан Ему! Не хочу плясать под чужую дудку, и быть рабом! Не хочу!..       Слезы оросили бледное, узкое лицо Регулуса. Утратив привычную манерность, он шмыгнул носом, опустив голову. В присутствие Сириуса он не чувствовал себя ущемленным, при том, что не сумел сдержать слез от обиды на отца, намеревающегося сделать из него пушечное мясо на чужой войне. Он знал одно наверняка: Орион бы не стал подвергать опасности жизнь Сириуса; он хотел возвысить его, а заодно семью, чего, к великому сожалению, нельзя было сказать о Регулусе, должного занять место брата.       — Помоги мне, придумай что-то ты же умный! Я не хочу становиться рабом чужих желаний, не хочу! — Пелена слез подступившая к глазам, затмила взор оливковых глаз. — Я могу сбежать! Куда угодно, только помоги мне, Сириус, молю тебя!       Мрачный, мало удивленный решением отца, привыкшего добиваться своего любыми путями, Сириус придвинулся к брату, приобняв его за плечи. Слизеринец зарыдал, ладонями накрыв дрожащие губы, чтобы не было слышно всхлипов. Он до трясучки боялся, что брат посмеется над ним, позлорадствует и уйдет.       Сириус остался.       Крепко сжимая младшего брата в объятиях, он не спешил заговорить, обдумывая, какое из возможных решений навредит близким меньше. Сириус любил свою семью, какой бы проблемной она не была, ту же Беллатрикс, оборвавшую с ним всякое общение, как только он ушел из дома. Цисси, тетушку Друэллу, братца Цефея, деда с бабкой, лучшего наездника за последние сто лет — дядюшку Сигнуса, да и мать с отцом. Может, они не были образцовым семейством, но друг за друга были готовы горы свернуть, а если надо, то и шеи недругам, вздумавшим посягнуть на их счастье.       «Кровные узы вечны, и их ни чем не переплюнуть. Куда бы ты не пошел, где бы ты не оказался, на зов семьи прийти обязан», — часто повторяла бабка Ирма, сидя в излюбленном кресле-качалке, глядя на горизонт.       — Не ной, решим что делать вместе.       Не поверив в услышанное, Регулус поглядел на брата, чуть отпрянув от его груди, и разинул рот. Чувство уверенности бешено забилось по венам, вселяя надежду. Сириусу он бы поверил, какой бы дурости тот не сказал. Ведь они братья. Они одной крови.       — Никуда ты не сбежишь, — казалось, в одно мгновение всегда веселый гриффиндорец постарел лет на десять, — не придется, я решу этот вопрос.       — Как?       — Не твоего ума дела.