Ты дождался.

Пожар. Все в огне, горят колосья пшеницы, горит лес вдалеке, кажется, горит сама земля. Синие глаза напротив. Потрескавшиеся от жара губы. Шепот. — Я должна. Нет! Никому! Ничего! Ты! Не! Должна! Ему хочется кричать. Звонит будильник. 7.00 Он просыпается, спускает ноги с кровати и нащупывает старые тапочки. Они уже порваны в паре мест и нитки торчат, от этого кажется, что тапочки, как какие-то инфузории туфельки из учебника по биологии за пятый класс, распустили свои ложноножки. Бред. Видимо, скоро придется купить новые. А эти аккуратно сложить в коробку и убрать. И обязательно положить нафталин. Если моль съест их, он не переживет. Ведь она так долго выбирала, спорила и доказывала, что подойдут именно эти тапочки. 7.03 Он идет в ванную и чистит зубы, не глядя в зеркало. Он и так знает, что не увидит там ничего хорошего. Бледное лицо. Застарелый ожог на щеке. Начинается еще один день. 7.10 Он садится завтракать. Стол покрыт старой клеенкой. Потрескавшаяся и выцветшая, она уже не радует глаз яркими оттенками и четким узором. Он включает радио. Запись шуршит, перематываясь, и раздается женский голос: «Доброго утра!» «Доброго утра», отвечает он. Доброго. 7.25 Костюм, белая рубашка, галстук. Он выходит из дома и идет в Управление. Сотрудники почтительно расступаются перед ним, а он не видит никого вокруг. Секретарь приносит список встреч. Документы, бумаги отчеты. 15.00 Обед. Он никогда не остается обедать в Управлении. Всегда, будь то дождь или снег, зима или лето — он всегда возвращается к себе в квартиру. Открывает дверь и меняет туфли на старые потрепанные тапочки. Ей не нравятся следы на ламинате. Он садится за стол, радио, пощелкивая пленкой, выдает: «Доброго дня!» Уже день. После он возвращается в офис и работает там допоздна. Она не любит, когда он задерживается, но идти домой не хочется. Хочется раствориться в этих делах, пропасть в них и не видеть окружающие его мир. 23.34 Он возвращается домой. Дверь тихо щелкает, закрываясь. Включается свет в прихожей. Он принимает душ, ужинает и ложится в постель. Кассета тихо шелестит — «Доброй ночи…» Он снова проваливается в кошмар. Она кривит губы в улыбке, а в глазах блестят слезы. Он тянет ее за руку. — Вперед! Мы успеем уйти, давай же, ну! Дым забивает глаза и нос, он надрывно кашляет. Она притягивает его к себе. Он хочет сказать что-то еще, но она целует его и тут же отталкивает. По её щекам текут слезы. Он пытается ее поймать, уговаривает, кричит. Она взлетает вверх, а его воздух относит дальше. Он барахтается, как муха в смоле, теряется, ни чувствует, где низ, а где верх… Волна чистой силы относит его к самому краю поля, туда, куда огонь еще не добрался. Он поверить не может в то, что она решилась на это. Пошла на такое. Но раз за разом бьет руками в прозрачную преграду, прочно отделившую его от поля и пожара. От неё. Он всего лишь человек, который никогда не сравнится силами с внучкой Морской девы. Тонкая фигурка на фоне огня накрепко врезалась ему в память. Вода лилась с неба, заливала пожар, тугие струи обвивали её тело. Только стихию мало призвать, с неё надо еще и совладать. Она не смогла. А он не мог ничего поделать. Стоял так близко и одновременно далеко, слишком далеко от неё. Ощущающий собственное бессилие. 7.00 Будильник. Двадцать первое октября. Прошло полгода. Он встает с кровати. 7.10 «Доброе утро!» — бодро жужжит кассета. Доброе утро. Он не поедет сегодня в офис. 8.00 Он стоит перед больницей. 8.05 Он входит в палату. Девушка, лежащая на кровати, подключена к нескольким аппаратам и опутана проводами. Мерно попискивают датчики. Лицо закрывает кислородная маска. Он садится на стул и долго её рассматривает. Кажется, или она еще больше побледнела? Лицо почти сливается по цвету с подушкой… И волосы потускнели… Как же давно он не видел ямочки у нее на щеках… В палате приоткрыто окно, он поднимается и закрывает его. Она не любит холод, а зимой вечно кутается в плед и садится в кресло поближе к камину. Шутит: «Я, кажется, даже спать легла бы в камине, к теплу поближе!» Вернувшись, он выкинул камин. И переделал дом, почти целиком заменив полы во всех комнатах и установив больше батарей. Вряд ли она захочет вернуть камин. Он рассказывает ей обо всем, что произошло за те два дня, что он отсутствовал. Говорит, говорит, говорит, пересказывая все до мелочей, не упуская не одной детали. Выходя, слышит, как шепчутся медсестры: — Смотри, какой… — Красивый. — Он к кому приезжает? — К жене? — Это та, что в четвертой палате? — Ага. — Бедный парень… — Как он её любит! — Очнется ли жена-то… Ему хочется подойти и крикнуть: «Очнется! Не сегодня, так завтра, не завтра, так через неделю…» Он подождет. Сколько нужно. 15.00 Дом. Обед. «Доброго дня!» Кассета шуршит, проматывая пленку раз за разом. Ему не трудно каждый день перематывать пленку на начало, лишь бы услышать её голос. Снова работа. Ночь, кошмары, и утро. 7.10 Он достает кассету, снова разглядывает надпись, сделанную корявым почерком: «На случай, если я больше не увижу тебя». «Доброго утра!» «Доброго дня!» «Доброй ночи!» Эту кассету он нашел у себя в кармане, когда сидел под дверями операционной, где врачи спасали её жизнь уже четвертый час к ряду. И тогда он понял, она знала, что шансов вернуться у неё почти нет. Да и как дочке сильфы, гадалки и прорицательницы, не знать, что её ждет? Только вряд ли она рассчитывала на то, что он всё-таки пойдет следом, когда она упадет без сил, почти потушив пожар. А после донесет до передвижного блока медиков, невзирая на собственные ожоги. Разнесет в пух и прах базу Командования, выясняя, кто виноват в том, что поддержка не пришло вовремя и операцию пришлось проводить своими силами. Командование тогда все-таки сняли, ведь, как оказалось, помощь не пришла сугубо из-за скупости руководства, пожелавшего решить проблемы одновременно в двух местах. Проблемы-то они решили. Но два отряда оказались выведены из строя из-за истощения магов. А их напарники не пожелали работать с другими. База потеряла лучшие команды и была переформирована. Но он уже в этом не участвовал. Зачем? Он перешел в компанию друга, возглавил один из отделов. Сотрудники, хоть и считали его чудаковатым, не жаловались. Работал он на совесть. Она всегда говорит: «Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Все нужно доводить до конца». Он старается. Честно старается. Только что тут сделаешь, когда все валится из рук, когда только думаешь о ней? И все обрывается внутри каждый раз, когда слышишь от доктора: «Без изменений». Старый домашний приемник оказался как нельзя кстати. Она обожает кассеты, популярные почти век назад. И теперь одна из них звучала постоянно. 23.34 «Доброй ночи…» — шуршит кассета. 3.45 Его будит звонок врача. Она пришла в себя. Он срывается и как есть едет в больницу. Персонал косится на него, в пижаме несущегося по коридорам. Она слаба, как новорожденный котенок. Медицина творит чудеса, но к новому телу придется привыкать самостоятельно. Скорее всего, придется учиться ходить и развивать моторику. Ведь получив огромное количество ожогов, истощив свои ресурсы до нуля, она подписала тому телу приговор. Новое тело — самый оптимальный вариант. Единственный возможный. Ну и пусть будут сложности! Главное — она жива. А с остальным они справятся. Вместе. Она бледно улыбается и чуть сжимает его пальцы. А он плачет, впервые за все время. Внутри что-то отпустило. С души рухнул камень. 4.10 «Доброго утра!» Теперь это утро доброе для них обоих. Завтра наступило - и оно не такое паршивое, как вчера. Он это знает.