Ветер перемен и галстук

— Ты меня избегаешь? Володя выронил из рук тетрадь и испуганно обернулся. Несмотря на то, что Юра стоял почти вплотную, сначала он осмотрел окружение. Только удостоверившись, что никого рядом нет, позволил себе опустить взгляд на лицо напротив. Сколько дней он не видел его вот так, вблизи? Недовольно поджатые губы тонкой розовой полосой украшали рот. Покусанные и прекрасные. Слезящиеся глаза сейчас словно метали искры. Брови спустились к переносице. Челюсть напряжена. Он был недоволен и раздражён, но от этого не менее красив. Володя тяжело сглотнул. Он не хочет говорить об истинных причинах. Хорошо изученный нрав однозначно взбунтуется и тогда с ним точно нельзя будет совладать. — Ты меня избегаешь, — спокойно констатировал Юра и прищурился. — Я жду объяснений. Из нас, вроде, младше я, но именно ты ведёшь себя как ребёнок. Решение сыграть в молчанку отозвалось болью в голове. Как же он себя возненавидит после этого. Но это всё равно будет лучше, чем продолжать безрассудно заниматься этими отношениями. Он делает это ради счастья Юры. Всё ради него. — Володя, прекрати! Хватит! — голос прокатился по пустому кинозалу и эхом отскочил от стен. — Почему ты..? Хватит делать вид, что меня нет! — Я тебя прошу, будь тише, — он завертел головой, вновь испуганно озираясь. Скрипнула ступенька. Кто-то зашептал. Прошло пару секунд. Нет, показалось. — Не собираюсь я быть тише, потому что… Володя неожиданно даже для себя схватил его за запястье, сильно сжал и придвинулся ближе к лицу. Юра опешил от подобного и сразу смолк. Взгляд невольно задержался на искусанных губах и Володя громко вздохнул. Будет ли плохо, если сейчас на короткий миг позволить себе расслабиться? Ступеньки снова скрипнули. Он отшатнулся как раз в тот момент, когда на пороге кинозала появились Ольга Леонидовна и Ира. Понял, что продолжает держать испуганного Юру за запястье, когда Ольга Леонидовна внимательно, но молча посмотрела на них. Володя отпустил его и спрятал свои руки за спиной. И всё равно он заметил этот мимолётный, но красноречивый взгляд, который объяснял понятнее слов, криков и угроз. Она поняла. Поняла ли? Ира нахмурилась и, натянуто улыбнувшись змее, зашипела на Юру: — Конев, ты почему не в отряде? У вас сегодня вечер танцев, вы должны подготовить кучу номеров. Пусть ситуация и не располагала к подобному, но тот улыбнулся и развязно протянул: — Так я и пришёл посоветоваться. Вот мы теперь вместе думаем, лучше с девочками за руки держаться в одном из номеров, за плечи или за талию. Или где пониже… — Конев! Быстро в корпус! Что за несносный мальчишка! На выходе Юра обернулся и в последний раз встревоженно и нежно посмотрел на вожатого. Володя молча отвернулся. Змея замкнула цепочку выходящих. — Я надеюсь, вы помните мои слова, Владимир. Когда кинозал опустел Володя вдруг осознал, что не способен больше сдерживаться. Он сел на кресло и со всей силы сдавил распухшую голову. Сомнений не оставалось. Поняла. Горло зачесалось, а в глазах блеснули слёзы. Он не может так жить. Это невыносимо. Видеть и желать, но скрываться. Отталкивать. Слышать. Бояться. Постоянно думать. Не спать. Видеть их подозревающие взгляды. Слышать их разговоры. Бояться за Юру, за его жизнь и будущее. Бояться всего и одновременно не уметь хоть что-то сделать с этим. Невозможно так жить. Лунное сияние освещало одинокую фигуру, медленно бредущую по аллее. Человек не отрывал взгляд от земли, словно он потерял что-то важное и теперь надеялся отыскать это. Где-то вдалеке завывал ветер, шелестели листья. Он покачнулся на ватных ногах и, даже не поворачивая головы, схватился за темнеющий в сумраке ствол какого-то дерева. Голова закружилась. Человек крепко зажмурился. Между извилинами проплыла знакомая мелодия Чайковского. Колыбельная. Живот закрутило в узел, за пределами территории залаяла собака. Руки затряслись. Человек повернулся и спиной сполз по дереву вниз. На земле он обхватил руками холодные колени и уткнулся в них носом. Колыбельная всё играла. К ней добавился смех Юры. Где-то скрипнула дверь. Он испуганно осмотрелся, вжавшись спиной в кору настолько, что на теле остались отпечатки всех неровностей ствола. Страх заковал в свои тонкие, но нерушимые цепи. Кто-то действительно засмеялся. Володя запрокинул голову и почувствовал слёзы на щеках. Холодный воздух заставил кожу покрыться мурашками. Кто-то опять засмеялся. Это над ним смеются. Параноик. По дорожке зашагали. Володя зажмурился, но шаги прекратились. Никого не было. Показалось. Грудная клетка уменьшилась в десятки раз. Пальцы онемели. Кто-то вновь зашептал. Листья. Шёпот. Ветер. Человек обхватил голову руками и заткнул уши, чтобы только не слышать всех этих звуков и не принимать их за людей, издевающихся над ними, над будущем, над Юрой. Они узнают и уничтожат Юру. Узнают, узнают, узнают. Словно какой-то пьяный прохожий сбивчиво зашептал в закрытые уши. Сколько же грязи он принёс в его жизнь. Виноват сам во всём. Захотел любви? Захотел, будучи больным, изобразить из себя здорового? Решил разрушить жизнь человека, который попал под твоё влияние? ТЫ — ПСИХ! Володя ударил себя по голове, пытаясь выбить этот противный голос, озвучивавший его собственные мысли. Тот, который шептал мерзкую правду, не даря возможность сбежать по этой пугающей и наполненной ночными движениями дороге. В последний раз испуганно осмотрев территорию Володя встал и, сжимая руки в кулаках, пошёл дальше. Он не слабак. Может, псих, да, но точно не ничтожество. Спит. Как же хорошо, что он спит. Безмятежное лицо и слабая улыбка на губах. Тёмная фигура протянула руку к мальчику, но моментально отдёрнула её. Нет, он не позволит себе разбудить его. Нежностью затопленное сердце ускорилось. Дыхание сбилось. Володя не мог отвести взгляд от этого прекрасного лица и великолепных волос. Наклонился ниже и внимательно осмотрел каждую чёрточку снова. Стало жарко, несмотря на открытое окно. Галстук превратился в удавку. Он схватился за него и потянул в сторону, желая вдохнуть побольше воздуха. В этот момент Юра начал переворачиваться на другой бок, а Володя, испугавшись, что его заметят, сделал осторожный шаг назад, развернулся и тихо, но очень быстро вылетел из комнаты мальчиков. Спящий Юра вздрогнул. Между бровей пролегла складка. Рука упала на пол и непроизвольно что-то подхватила с него. Рот мальчика приоткрылся. На лбу выступили первые капли пота. Юра не проснулся. Мёртвая тишина вокруг пугала. Это не был обычный летний день, когда шумит легкий ветер, поют сверчки и кричат вдалеке редкие птицы. Сегодня окружающее пространство напоминало вакуум. Вся атмосфера была какой-то неправильной, словно выдуманной. Даже солнце обжигало неправильным холодом. Мальчик закатил штаны и босиком стал переходить реку вброд. На той стороне их место, где должен ждать Володя. Наверное, он отправился сюда сразу после обеда. Запел горн, оповещающий о начале тихого часа. Река словно ожила. Он успел перебежать на другой берег, когда в центре внезапно появилась гигантская рыба, вертикально то выпрыгивающая, то ныряющая обратно под воду. В ушах зашумело. Кто-то запел. Юра застыл, когда узнал голос. Пела Анна Николаевна. Почему-то об ошибочности даже не задумался. Словно он увидел её перед собой и понял, что это точно она. Его Анна Николаевна, давно погибшая. Преподавательница по фортепиано. Та, которую он первый в свои десять лет нашёл в петле. Он попытался встряхнуть головой, отогнав звуковую галлюцинацию, но ничего не пропало. Наоборот, с каждой секундой песня на немецком становилась всё громче и громче. Теперь её не пели, а кричали. Закрыв уши руками, он сделал несколько шагов к иве. Где-то здесь должен быть Володя. Он поможет. Он точно здесь. Юра поднял глаза и в ужасе схватился за горло. На шее выступили первые капли крови. В висках запульсировало. Над землёй закружилась стая чёрных то появляющихся, то пропадающих в красном небе птиц. Ноги обмякли и он упал на колени. Снова прекратил поступать воздух. К ветке ивы тянулся красный кусок ткани, заканчивающийся на нежной шее. Руки свисали вдоль тела. Юра задыхался, сжимая в руках траву, выдирая её и сминая вместе с кусками мокрой земли. Голова наклонена вбок. Глаза широко распахнуты, но смотрят прямо в душу. Точно так смотрели на него глаза Анны Николаевны, когда он трусливо убегал из школы. Рот двигается в немом крике, он живой, но Юру снова и снова невидимая сила прижимает к земле, вытягивает воздух. Наконец удаётся разодрать кожу на шее. В открытую, развороченную ногтями рану свистяще влетает воздух. Ладони неестественно изгибаются. Хрустят пальцы. Его музыкальные пальцы. Но сейчас даже боль приятна ему, словно наказание наконец-то решило достойно отыграться на нём. Володя цепляется за пионерский галстук, душащий его, болтает ногами, тянется другой рукой к Юре и хрипло произносит: — Только не говори никому, Юрочка. Слёзы застилают глаза. Кровь. Боль. Ненависть. Ужас. Земля становится кровью. Вода становится кровью. Юра захлёбывается, понимая, что история повторяется. Он убежал однажды. Он убегает снова. Переломанные пальцы касаются чего-то мягкого. Затуманенный болью взгляд ловит обжигающе-красный кусок ткани со знакомым инициалом В в углу. Юра делает последний неровный вдох. Резко поднялся и подался вперёд, головой ударившись о железные прутья кровати. Мокрый от пота, испуганно озирающийся, отрезвлённый ударом, Юра всё равно лихорадочно схватился за горло переломанными пальцами, неожиданно осознав, что всё это целое. Вздох облегчения вибрацией прошёлся по дрожащему телу. Губы коснулись пальцев, неожиданно наткнувшись на что-то мягкое. Как только глаза привыкли к темноте он разглядел кусок чего-то яркого в руках. Прищурился. Сердце пропустило два очень медленных удара. Галстук. Инициал В смеялся в лицо, словно издеваясь над чувствами не просто проснувшегося, а почти воскресшего мальчика. Зажмурился. Сглотнул. Володя. Юра не понимал, откуда уверенность в том, что вожатый найдётся именно там, на их месте. Дело было в кошмаре? От ужасных образов начало неприятно зудеть в ладонях. Фантомные боли пробежали по целым пальцам. — Что же ты выдумал? Слишком собранный, слишком внимательный к деталям Володя не мог случайно забыть свой галстук у него. В последний раз они виделись на ужине, не разговаривали, конечно, но тот точно было на нём. Невозможно. Неужели он был здесь, пока Юра спал? Что он делал в такое время? Почему не разбудил? В последнее время с Володей происходило что-то неопределённое и странное, но Юра старательно игнорировал все «звоночки», делая вид, что всё окей. Отрицать очевидное теперь стало невозможно. Что же с ним происходит на самом деле? Вопросы жужжащим роем кружились в голове, больно покусывая нервные окончания. Был здесь. Зачем? Юра побежал босиком, даже не натянув что-то поверх пижамы. Бежал по камням и грязи, по веткам и цветам, по илу и песку. Бежал до тех пор, пока не увидел очертания знакомой фигуры в воде. Под луной весело поблёскивали оставленные у ивы очки. Он сжал галстук Володи в руке и зажмурился. Он пришёл искупаться? Отдохнуть? Юра поднял уголок рта и затряс головой. Володя заговорил. Когда до ушей долетели первые слова, ужас сковал тело. Паника сжала глотку. Виноват.

«Прости, Юрчка.

Это единственный выход. Только так можно быть уверенным в том, что я не разрушу твоё будущее, не очерню твою чистоту и юность

своим мерзким образом. Я люблю тебя. Люблю и именно поэтому верю, что однажды ты поймёшь, почему я уехал. Прости.

Мой котёнок, я так тебя люблю».

Он опять перечитал эту до нелепости пафосную записку, невесело хмыкнул и смял её в руке. Володя ещё раз обернулся и посмотрел на иву. Неправильно. Не так. Не молча. Он развернул бумажку и осторожно оторвал верхнюю строчку «Прости, Юрчка». А если действительно ничего не говорить? Зато Юре будет легче. Будет ли? Володя разорвал и бросил остатки в воду, поднял обе руки к лицу и ладонями сильно надавил на закрытые глаза. В висках запульсировало. По стенам пустого и тёмного черепа запрыгали образы. Образ. Вьющиеся волосы и слабая улыбка на губах. Ему точно снился какой-то приятный сон. Наверное, поцелуи этой девчонки. Как же её… Не так важно. Эта последняя встреча со спящим Юркой буквально въелась в мозг. Что-то грязное и чёрное хотело разрушить воспоминание, оставив несмываемые гигантские отпечатки, но Володя так резко мотнул головой, что вибрация прошла через всё тело и кругами поплыла по воде. На берегу ждал маленький рюкзак. Ноги налились свинцом, но сейчас малодушие было непозволительной роскошью. Вспышкой снова разрезало лоб. Уехать. Как можно скорее. Прочь. Прочь. Конечно, не пройдёт и ничего не изменится. Тяжело будет всем. Вечно искать его, ждать, надеяться. Не жизнь, а существование какое-то. Родители были правы, такие люди, как он, загрязняют общество. Тянет время, вот и всё. Вдох и выдох. Тяжело. Юра. — Прости только. Ты поблагодаришь за… — За что? Не галлюцинация. Не показалось. Теперь точно. Развернулся. Взгляд поднялся с земли, на которой стояли босые ноги, к лицу. Юра стоял у ивы в пижамных штанах и тонкой майке. В руке блеснуло что-то обжигающе красное, отдалённо похожее на кусок ткани. Галстук. Такое, казалось бы, неправильное тёплое облегчение разлилось по телу и на коже показались мурашки. Фриссон. Не те мысли. Попытка отвлечься. Только бы не видеть его взгляд. Юра оставался на месте, точно до сих пор ожидая ответа на свой единственный вопрос. Володя заглянул во внутрь собственной головы, стараясь отыскать один из наиболее приемлемых вариантов, но не нашёл ничего. Неприятная пустота и усталость. Всё. Он сделал несколько шагов, думая, что Юра развернётся и умчится прочь, но тот оставался на месте. Только оказавшись на расстоянии вытянутой руки Володя наконец увидел дрожащие руки, выступившие слёзы и страх в неподходящих для подобных эмоций глазах. Они должны вечно смеяться и искриться от счастья. Они не должны выражать столько ужаса. И всё сжимал, сжимал этот никчёмный галстук. Володя, сам не осознавая, заставил страдать этого ребёнка… он передёрнул плечами от мысли, что Юра ведь на самом ребёнок. Пусть всего на два года младше самого Володи, но ребёнок по своей сути. И он бросился в этот омут неправильных и запрещённых чувств, попал под влияние, поверил. Касание чужих ледяных пальцев обожгло. В груди сердце протиснулось сквозь рёбра и теперь застучало у поверхности, словно натягивая кожу своими резкими, громкими, неправильными ударами. — Ты ребёнок, Юра и не понимаешь, насколько ужасно то, что делаем мы, — Володя зашептал быстро и сбивчиво, опасаясь, что растеряет все остатки уверенности. — Ты меня любишь? Он растерялся от такого вопроса. Зачем спрашивать, если знаешь? Зачем? Пальцы сильнее сжали кожу и Володя вздрогнул от волны счастья, накрывшей его с головой. Он ведь пришёл. Пришёл. Опять эта мысль о секундной слабости привлекла своей простотой и лёгкостью. — Любовь не может быть ужасной, мерзкой, неприятной, Володя. Я понимаю, что родителям в СССР внушали это, за это сажали, убивали, но то время прошло. Теперь они не имеют права, слышишь? Это наша жизнь, иная. Так почему мы продолжаем страдать в этой… свободной России? И прекрати решать всё за меня. Я не ребёнок, — Юра сжал ещё сильнее, даже не думая о том, что может сделать больно. — Я не позволю чужим идеям и предрассудкам забрать ещё одного человека и заставить меня мучаться всю оставшуюся жизнь. Эгоистично? Я, может, иногда веду себя не так, как должен, я… Губы мягко накрыли чужие и окончание предложения моментально потонуло, не барахтаясь и не сопротивляясь. Почему-то мелькнула мысль о том, что это не слабость. Даже, наоборот. Но не слабость, точно нет. — Прости. — Володя лбом прижался к его лбу. В этот жест попытался вложить весь ком своих чувств, всю эту переполняющую нежность, доверие, раскаяние за «почти совершённую, но жестокую ошибку», желание слышать и слушать, говорить, понимать друг друга. Желание жить с ним. Юрка немного отклонился и осторожно обхватил его лицо своими тонкими пальцами. Улыбнулся. Немного, наверное, натянуто, да и до сих пор стоявшие в глазах слёзы не давали изобразить полноценную гримасу счастья. Но он сделал это искренне. Носом мазнул по подбородку и закрыл глаза. — Давай убежим, но вместе. Уедем отсюда. В Санкт-Петербурге живёт дядя с женой, а он давно звал меня из Харькова к себе. Мама, конечно, расстроиться, но ничего. Мне вроде как шестнадцать уже, могу себе позволить. Давай попытаем счастье. Подул прохладный ветер, растрепав шевелюру Юры. Улыбнувшись ещё шире он запел в ожидании ответа. Тихо, почти неслышно, но до того красиво, что Володя почувствовал болезненную любовь, пульсирующую теперь где-то в голове. — Но есть на свете ветер перемен, Он прилетит, прогнав ветра измен, Развеет он, когда придёт пора, Ветра разлук, обид ветра… На горизонте над рекой показались первые лучи проснувшегося от очередного сна солнца. По воде запрыгали оранжевые лучи. Володя закпрокинул голову и улыбнулся. Ива сияла, листья колебались от потоков утреннего свежего ветра. Он остановится, когда поймёт, что остановиться пора. Почему бы правда не подарить себе немного счастья? — …Сотни лет и день, и ночь вращается, Карусель земля Сотни лет всё в жизни возвращается, На круги своя… — Поехали, Юрка. Поехали. — Хорошо, что ты услышал меня и мы не стали дожидаться окончания смены, а уехали оттуда сразу. Я бы не хотел там оставаться ни единой секунды. Володя что-то пробубнил себе под нос. К счастью, никаких вопросов не было, отчего вожатый пятого отряда и ребёнок из первого вдруг решили уехать в один день ещё и ночью. Ольга Леонидовна подозрительно щурилась и что-то шипела, но без весомых доказательств эта змея и так бы им ничего не сделала. Впрочем, аргумента «ему надо срочно в университет, а у Юры проблемы у отца, нам всё равно в одну сторону, да и родители знакомы» и прочей ереси было предостаточно. Да и поезд отходил в 5:16 утра. Ну и что такого мог вытворить такой совершеннолетний и правильный парень? Володя неопределенно хмыкнул и покачал головой. — Ты чего смеёшься? — Юрка сжал его колено, но, заметив округлившиеся глаза, сразу же убрал и спрятал руки на груди. — Прости, забываюсь. — Ничего. Повезло, что никто ещё не сел к нам. Словно в ответ на реплику Володи на боковой полке зашевелился большой мужчина и, простонав, захрапел. Юра скривился. Он, конечно, и так бы не заснул, но сидеть и наслаждаться профилем Володи под аккомпанемент такой мелодии совсем не хотелось. Недовольно вздохнув он повернулся спиной к окну и закинул порядком уставшие от долгого ночного пешего пути к вокзалу ноги на кровать, сдерживая какое-то странное желание положить их на чужие и такие красивые колени. Он заметил взгляд, поднявшийся со ступней к бёдрам, и, ухмыляясь, вытянул их ещё дальше, касаясь пальцами шорт. Володя тяжело сглотнул и резко встал, головой ударившись о верхнюю полку. Всё закружилось, очки упали на пол, в глазах запрыгали чьи-то испуганные глаза и он сразу же осел на кровать. Ладони Юрки моментально забегали по его затылку в поисках ран или больших шишек и, ничего не найдя, в последний раз прошлись по вискам, скулам и упали туда же на кровать. С пола поднял очки и, не выявив никаких повреждений на них, протянул Володе. — Что ты будешь делать с университетом? — Я отправил декану на почту заявление о переводе на заочное обучение, — он почесал ушибленное место и устало откинулся на стену. Очки положил на столик, чтобы вновь их не уронить. Юра ноги больше не вытягивал. А жаль. — В течение следующего курса буду иногда ездить и сдавать экзамены в университете. Потом разберусь, может экстерном закончу, чтобы зря не тратить деньги на проезд. Или переведусь. Но я пока не знаком с университетами в Питере, поэтому насчёт перевода не уверен. Музыкальный мужчина затих, но ненадолго. На полке через стенку кто-то недовольно запричитал. Юрка улыбнулся. Желание прямо сейчас поцеловать опрокинуло всё спокойствие и заняло первое место в мыслях. В голове замаячил образ ничего не понимающей, но принимающей матери. Она сама однажды говорила, что не будет против, если сын после девятого пойдёт в колледж. Конечно, такая спешка и неожиданность испугала, но останавливать она его не стала. Даже не заставила дожидаться отца с командировки. Долгий же им разговор предстоит, но Юра уже будет слишком далеко и слишком счастлив, чтобы кто бы то ни был смог повлиять на единственное верное решение. Потухли последние лампы в вагоне. Повеяло холодом, и Володя вздрогнул. Желание хотя бы коснуться пересилило и, уже не думая ни о чём, Юра придвинулся ближе, обнял и опустил голову на плечо. — Я просто согреть. Носом потянул запах его вьющихся волос, прикрыл глаза. Монотонно стучали колёса поезда. Громко скрипнула дверь в туалет. В голове пульсировало приятное «люблю». Володя повернул голову, но неожиданно коснулся губ. Вспомнились слова Иры о «несносном мальчишке». Улыбнулся в губы, но не оторвался. Можно было вот так целовать и заодно прислушиваться, чтобы никто случайно не наткнулся на них. Юра провёл ладонью по груди, вызвав поток неконтролируемых мурашек. Самое прекрасное было то, что откликалось не только тело, но и мозг. И сердце. Не исключительно в переносном, во всех смыслах. Исследующие в темноте пальцы поднялись к шее и Володя простонал. К счастью, храп мужчины заглушал все звуки, хоть начни здесь народные танцы плясать или что-нибудь петь, всё равно проиграешь. Юра не дал ему отвернуться, не дал страху быть замеченными забрать у себя. Легкомысленно придвинулся ещё ближе, приподнялся и, не отрываясь от губ, перекинул ногу и сел сверху. Володя опять застонал, а мужчина снова их спас. Юра внутренне засмеялся и пообещал себе обязательно помочь спустить соседу с боковой его гигантский чемодан с полки под крышей. Одну руку он поднял к голове и запустил пальцы в тёмные волосы, но осторожно, не сжимая, так как не забывал об ушибе на затылке. Когда под майку Юры наконец-то заползли охлаждённые ладони и мягко упали на лопатки он зубами прихватил нижнюю губу Володи и немного оттянул на себя. Неожиданно включилось освещение в проходе и проводница громко оповестила пассажиров об остановке «Могилёв-1». Володя опомнился быстрее, моментально подхватил Юрку под бёдра и усадил рядом с собой, напоследок коснувшись губами мочки уха. Храп на боковушке прекратился, так как мужчина тоже проснулся. Люди пытались шикать друг на друга и как можно тише вытаскивать и передвигать чемоданы, но помогало мало. Когда вагон наконец опустел от выходящих Володя засунул ноги в сандалии, встал и со словами «подышать» ушёл. Почти сразу услышал за собой знакомые шаркающие шаги. Встретившись взглядом с хмурой проводницей сконфуженно улыбнулся и очень быстро проскочил мимо неё. В лицо ударил поток свежего воздуха. Юра за спиной спросил о длительности остановки. Оказалось, что сорок восемь минут. Володя облегчённо выдохнул, сошёл на перрон и, скрестив руки на груди, сразу отошёл в сторону. Сзади вновь зашаркали тапки. Боковым зрением уловил довольное лицо и что-то блеснувшее в протянутой руке. Очки. Благодарно улыбнувшись, надел их и осмотрелся. — Ты был когда-нибудь в Беларуси? — Сейчас. — Снял очки и протёр стёкла о майку. В ответ Юра закатил глаза и смешно задёргал кончиком носа. Вдалеке замигал один из фонарей и в тот же момент потух. На кого-то заорала их проводница. Пьяный мужчина за забором разбил что-то и, заикаясь, начал громко читать Есенина: — Сыпь, гармоника! Скука… Скука… Гармонист пальцы льет… волной. Пей со мною, паршивая ты сука… Пей… со мной! Переглянувшись и не сговариваясь Володя с Юрой громко захохотали. Мужчину схватили и куда-то потащили, но он всё вырывался и, разрезая тишину своим завывающим пьяным голосом, продолжал: — Излюбили тебя… измызгали, Невтерпёж! Что ж ты смотришь так… синими брызгами? Или в морду… хошь? Юрка, оглядевшись по сторонам и не заметив никаких подозрительных взглядов (и его заразил, не иначе!), протянул руку и аккуратно обхватил чужую ладонь. В ответ Володя дёрнулся, но свою руку не спрятал. Наоборот, переплёл пальцы с чужими и глупо улыбнулся. Юрка хихикнул. И звук тот, который их ветер перемен подхватил и понёс далеко-далеко, был самым любимым для Володи.