За руки

«Свет в глазах — малахит, Обнимают предплечье рисунки. Пока ты меня держишь за руки, У меня ничего не болит…»

***

— А он, когда засыпал, сказал, что у меня глаза красивые. И что из-за маски он не видит ничего, кроме них, но этого бы хватило, чтобы отдать мне своё сердце. Представляешь? Пареньку ведь не больше двадцати… — тихо смеясь, я рассматривала потолок и предавалась воспоминаниям сегодняшнего рабочего дня, невесомо проводя пальцами по твоей ладони, которую держала у себя на груди, когда ты уснул. В ответ на свои рассказы я слышала то хриплые смешки, то неопознанные междометия или возгласы, но в какой-то момент вести со мной диалог осталась лишь вкрадчивая тишина ночи и уставшее эхо собственного голоса, отлетающее от стен нашей спальни. Я склонила голову к левому плечу и увидела, что неизвестно сколько минут моих историй ты спишь с лёгкой, беззаботной улыбкой на губах. Горячая ладонь на груди грела мне сердце, а твоё присутствие на соседней половине большой кровати — душу. Мне было совершенно не важно, что ты бросил меня слушать на полпути и поддался усталости. У нас был трудный день. Не первый и не последний. Но каждый вечер я неизменно улыбалась тому, что мне было кому рассказать его детали: радостные, грустные, неприятные, весёлые — любые. Знаешь, когда-то давно одна моя знакомая поделилась со мной мыслью, что её брак распался потому, что с мужем они были коллегами. Им попросту нечего было обсуждать за ужином, перед сном или на выходных — они знали каждую мелочь в каждом дне друг друга. Но это же глупости? Я столько лет приходила домой, сбрасывала у порога туфли и поднимала глаза к людям, которые на вопрос «как дела?» ожидали ответ «нормально» и ничего больше. Эти люди менялись, но ни в одном я не находила участия. Однажды я перестала искать и смирилась. Теперь, этой ночью, твоя молчаливая поддержка и безмятежное сонное лицо виделись мне куда большим, важным, значимым, чем те обыденно-примитивные слова, которые я могла когда-либо получить. Высшей степенью наслаждения и близости мне казалось прийти с работы, съесть что-то из твоих кулинарных изысков, завалиться на кровать под твою руку, на твоё плечо, и просто перебирать слова — обо всём и ни о чём, — время от времени встречаясь с твоим ласковым взглядом — моей тихой гаванью, первой и последней пристанью. Пробежав свой отведённый судьбой круг, мы вернулись к тому, с чего начинали: к знанию каждой подробности, каждой черты друг друга, к единению душ, не омрачённому тяжёлым грузом былых разочарований. Только без прежней наивности, без пустых ожиданий. Ведь мы выросли. Мы постарели. Не отпуская твоей руки, я осторожно повернулась набок, к тебе. Глаза, которые отчаянно требовали, чтобы я сомкнула веки и ждала сновидений, медленно скользили по твоему лицу. Я упорно противилась их желанию, продолжая смотреть на тебя. Мне была дорога каждая секунда. Я научилась ценить каждое мгновение и не заглядывать в будущее, выискивая там лучших времён. В теплом приглушённом свете лампы твои ресницы едва заметно подрагивали, а грудь вздымалась от ровного, размеренного дыхания. Пусть рядом со мной лежал мужчина, лицо которого время и волнения жизни изрезали морщинами, волосы — посеребрили, тело — изменили в форме, я точно знала, что передо мной был всё тот же парень, за которым я так же следила на рассвете, когда за занавесками нашей маленькой комнаты ещё стоял другой век, когда у нас ещё не было ни должностей, ни степеней, ни званий, когда нас редко окликали вместе с отчеством и когда мы позволяли себе большие добрые глупости. В груди этого мужчины билось чужое сердце, но я точно знала и то, что для меня в нём отведено места не меньше, чем десятки лет назад у того парня с тёмными вьющимися волосами. Что рассуждать, когда я и сама давно вошла в ряды тех, кто, открывая паспорт, старается не задеть взглядом графу с возрастом. Мы выросли, мы постарели порознь. Мы пропустили и свой рассвет, и солнце в зените. Но я всегда отдавала предпочтение красоте заката. И пока ты будешь прятаться за больничными углами, скрываясь от коллег, поджидая меня, чтобы поцеловать и развеять мой серьёзный рабочий настрой, я буду верить, что наш закат ещё не наступил. Годы добавили бледности моим зелёным глазам, но ты, как и прежде, будешь тонуть в их глубине, выискивая в них правду и искренность, что бы ни озвучивал мой пылкий темперамент. Годы не сохранили мне неизменных цифр в обхвате талии, но ты, как и прежде, будешь лишь крепче обнимать меня, адресуя невообразимые комплименты каждый раз, когда я буду крутиться у зеркала. Годы не оставили моим рукам ровного цвета и шёлка в ощущении кожи, но ты, как и прежде, будешь накрывать свои щёки их нежностью. Что бы ни происходило, ты, как и прежде, будешь любить меня. И я… буду. Однажды я поняла это, приняла: бессмысленность обид, тянущихся из времени, которое — лишь обрывки туманной памяти, глупость страха ошибиться, когда уже поздно бояться, и желание, которое я, как бы ни усердствовала, не могла подавить. Желание видеть, слышать, обнимать, целовать тебя. Чувствовать родное. Переступить гордость и перестать, наконец, искать в других лицах и прикосновениях то, что невозможно было повторить. Вернуться к оригиналу. Стены этой спальни видели немало тех лиц и прикосновений, которые теперь не отдавали ничем, кроме тонкого слоя пыльного отвращения, покрывшего все связанные с ними воспоминания. Первое лицо было воплощением безразличия. Привычки и пресыщенности холодным равнодушием за маской семьи. Сама виновата. Быть может, я тоже в чём-то сломала его жизнь? Я была молода и очень зла на тебя, предателя, укравшего и не вернувшего моё тронутое крахом первых светлых чувств сердце. А он, наверное, пожалел меня. И мы, следуя этой доброте и щедрости, уничтожили полжизни друг друга. Утопили во лжи за маской крепкой семьи. Второе лицо было злой шуткой. Вкусив свободу образа жизни разведённой женщины, я отчего-то решила разбавить её своим плохим чувством юмора. Это было так опрометчиво, так глупо и не в моём характере, что теперь, изредка случайно обращаясь памятью к этому времени, я подавляю хохот и стыд. Третье лицо… А впрочем, это был особый случай. Мне так хотелось забыть тебя во второй раз, позлить, заставить ревновать — сделать что угодно, лишь бы ты вновь осознал вину и грубость совершаемых ошибок. Но я заигралась и не заметила, когда цепкая хватка учтивого джентльмена, обернувшегося тираном, сомкнулась на моей шее, не давая вздохнуть. Во всех смыслах этих понятий. То ли жестокий случай, то ли злорадная судьба дали мне последний шанс всё исправить. Подвели к краю, оставили горькое послевкусие и мрачное чувство вины, но помогли исправить. Твоё лицо никогда не имело порядкового номера. Какие бы отношения я старательно ни выстраивала, нас всегда было трое. Часть моих мыслей, моей памяти, моего сердца всегда принадлежала тебе. Теперь твоё лицо светило мне ярче и теплее этой горящей одинокой лампочки. Сегодня и всегда. Как можно аккуратнее и осторожнее я потянулась через тебя, чтобы выключить её за ненадобностью. — Останься так, а то я что-то замёрз, — твои руки обхватили мои, вынуждая замереть над тобой, нависая и щекоча упавшими прядями нос. — Напугал! — я рассмеялась на выдохе и, не удержав равновесие, упала на тебя, слушая твой вскрик неожиданности. В самом деле, а чего ты ожидал, предпринимая такие шутки? — Раздавишь… — откуда-то снизу донёсся полушёпот, но освободившиеся руки накрыли мою спину, не оставляя путей отступления. — Грейся, если хотел, — подкатив глаза, я разместила ладони на твоей груди и уложила на них подбородок, рассматривая твои зрачки. Твоя улыбка выросла так же быстро, как и ты, припечатанный мною к кровати, сумел дотянуться до моего лица, срывая с губ желанный поцелуй. Усталость любого трудного дня и тоска всякого тёмного вечера отступали с поражением каждый раз, когда твои руки держали меня в своих. — Скажи завтра пареньку, что у взгляда твоих красивых глаз уже есть один обладатель. Лимит исчерпан, — отстранился и огласил ты так, что я почувствовала на своих губах горячее дыхание каждого произнесённого слова. — Ты всё слышал! — смешивая возмущенный крик со смехом, я толкнула тебя в плечо и, подарив финальный в этом дне взгляд, всё же дотянулась до выключателя лампы. Больше всего прочего мне хотелось сейчас уснуть на твоём плече и не отпускать руки´до утра. Больше всего — до заката жизни.