пластилиновый мир и глаза-пуговки

      хенджин всегда был жутко странным ребенком.       так, по крайней мере, говорили все вокруг. он же считал, что все это ложь и лишь глупая провокация. он же считал что он просто волшебный, иной, жутко влюбленный в то, что другим людям казалось пугающим.       вы когда-нибудь видели ребенка, что в одиннадцать лет увлекается небольшими аккуратными ножами с блестящими лезвиями, на которых плещутся слезы родителей? видели ребенка, что хранит засохшие красные краски у себя под подушкой, не давая никому на них поглядеть? видели ребенка, что пытается собственными слезами наполнить подаренную мамой шкатулку, расписанную множеством глаз?

возможно.       

      он же считал, что мир еще никогда не встречал такого, как он.       хенджин иногда говорил вслух о том, что он просто та самая алиса из этой чудесной и совсем капельки чудной сказки льюиса кэрролла, но не настолько везучий. ведь его не особо интересную жизнь скрашивают только сломанный радиоприемник, обклееный стикерами и упаковками от жвачки, созвездия на высоком потолке своей комнаты и мятые пачки наполовину выкуренных сигарет.              просто ножи наскучили еще тогда, в детстве; краски прогнулись под гнетом времени и наконец рассыпались по белым простыням, а любимую шкатулку разбил мальчик с неприятным ароматом духов. родители тогда только выдохнули, вытирая ручейки своих же слез, убрали лезвия в далекий шкафчик на чердаке старого дома и сказали, что переезд прямо сейчас никому не повредит.       хенджин лишь плечами тогда повел да зажмурился, тратя на выдох, кажется, весь запас своих легких. он ничего не сказал. слова бывают слишком тяжелыми, они имеют последствия в виде громких звуков, что перерастают в эти глупые, до невозможности нелепые ссоры.       переезд в новый район со старыми, пугающими домами оказался не так страшен. скорее, до боли в суставах и сжимающихся пальцев на ногах интересен. затаскивая в кряхтящее, чем-то явно недовольное здание чемоданы и неся радиоприемник под мышкой, хенджин думает только о том, что все вокруг будто из пластилина. бурого, серого, болотного: грязного. комната его такая же пластилиновая. и вся мебель в ней - тоже. даже скудные улыбки родителей кажутся именно такими. ненастоящими.       хенджин обходит этот ворчливый дом три раза, ярко-желтый дождевик, найденный где-то под кроватью, окутывает странным теплом, но ни разу не защищает от редких тяжелых дождевых капель. все вокруг такое же серое и не очень приятное. даже небо проливает свои слезы глядя на этот бесцветный район с одной лишь яркой точкой, что ходит по размытым дорожкам в надежде найти нечто такое же внезапно-неоновое как и она.       кот появляется неожиданно. хван бы даже сказал: резко и пугающе. животное черным хвостом проходится по худым ногам, обернутым в старые сапоги, шипит громко и смотрит своими глазками - бусинками так пристально, что хочется то ли сжаться в дрожащий комок, то ли извиниться за свое существование, то ли достать из-за пазухи ружье и прижать к собственному виску. но хенджин не делает ничего. только смотреть старается также пристально, заранее зная, что битву эту проиграл сразу же, как взглянул в ответ.       - ну что? хватит пялиться настолько выразительно. я уже понял, что не особо тебе нравлюсь, знаешь, это взаимно, - хенджин проходится языком по ряду зубов, цепляясь за торчащие клыки, что кровоточат от всепоглощающей скуки. - ну-ка, брысь!       не хватает только ногой топнуть и отвернуться, чтобы прямо как в сказках и мультфильмах про глупых мальчишек. но хван разворачивается на пятках и, шлепая размоченным льющейся водой гравием, идет домой, обратно в этот не понятно кем и почему названный розовым дворцом дом.       мама в родные глаза не смотрит, только сверток неизвестный и гладкий в руки сует, говорит, на чердаке нашла. хенджину сверток не нравится. неизвестность проносится по ребрам и плещется в венах. она пугает. только руки действуют быстрее, чем множество колючих мыслей в голове, руки незнакомый предмет уже изучают, проходятся узловатыми пальцами взад и вперед, нить красную тянут, запутываясь в обрывках коричневой острой бумаги. открывают наконец и, кажется, все же успокаиваются, держа на весу ужасно-непонятную, до одури похожую на самого парнишу куклу. хенджин кончиком ногтя проходится по шершавым нитям-волосам и круглым черным, блестящим страхом пуговкам-глазам.

интересно.

      ночь - время громких тайн, забвения и сладких до боли в зубах снов, что порой превращаются в горькие. а еще - время заводных писклявых мышек с ключиками в спинке и маленькой двери без ручки, заклееной старыми, потерявшими от старости конфетный цвет обоями.       другая мама смотрит глазами-пуговицами пристально. улыбается хищно, выливая из острого рта медовые речи. и хенджин ведется. или его ведет. (он пока не может разобрать, что именно кажется ему более точным). ведет от всепоглощающей странной любви иной матери, от пугающе-доброго отца, от немого мальчика с одуванчиком на голове, стеклянными, хрупкими, вечно что-то теребящими руками и ярко-зелеными пуговицами на месте, наверняка, таких же глаз.       мир перестает казаться хвану таким грязным. разноцветные дни пролетают как шустрые птицы, раскрашивая до сих пор пластилиновое время яркими моментами жизни.       немого мальчика зовут феликс, его разговорчивого кота не зовут никак, он сам приходит, мурлыкая загадки и наступая черными лапами на шейки пестрых мышек, что вечно пытаются подслушать, вынюхать нечто невероятно важное, нечто кроваво-красное и топкое. что-то, что заставит хенджина уйти.              да только хенджин не уйдет уже никогда. оказывается, пересчитывать блекло-желтые веснушки феликса теплыми губами невероятно приятно. целовать замершие ванильно-сахарные губы и тонкие холодные пальцы - тоже. феликс заменяет собой уже ненужное солнце. солнце, что не греет и практически не светит. солнце, что только крепко обнимает и целовать медовые уста свои позволяет. солнце, что плетет зелено-голубые браслетики и карамельные колечки. солнце, что второй раз никогда не погаснет.       хенджин соглашается на блестящие глаза-пуговки сразу же. сжирающих сомнений и глупых мыслей у него не имеется. ведь мама говорит, что феликс всегда будет рядом. она цепляется пальцами-иглами за немого мальчика, как за последнюю надежду на исполнение ее собственной мерзкой мечты. дожидаясь кивка, она улыбается коварно и позволяет сгусткам сияющих трещин покрыть свое тело, заставляет хвана забыться на пару мгновений и очнуться уже в кромешной, разъедающей все чувства темноте.       хенджин пальцами, оплетенными вишневыми колечками опирается на землю, ищет за что бы зацепиться, пока не находит чужие еле-теплые руки. карманное солнце сидит рядом. сидит и, кажется, плачет.       - не думал, что имея глаза-пуговки, тоже можно плакать, - хван кончиками пальцев стирает стеклянные слезы с зацелованных щек и мягко улыбается. он касается чужого бледного лба с налипшей на него одуванчиковой челкой своим, совершенно обычным, и легонько трется носом о сидящий рядом, солнечный.       солнце хенджина несколько сломано, оно не светит и не греет, но любит. любит как умеет и позволяет любить себя и свои веснушачьи щеки в ответ. и хван думает, что лучше он проведет эту дурацкую вечность в темноте, с немым мальчиком с волосами из одуванчиков и холодными пальцами, чем в грязном пластилиновом районе, неоновом дождевике и вечными каплями дождя за окном.       ах да, пуговицы хенджина красные.       надежды родителей найти своего сына - тоже.