I always knew you'd die in my arms

Капитано касается рукой рыжих волос. Мягкие локоны, позолоченные солнцем и обласканные грубыми руками, игриво обвивают его пальцы. Капитано хочет сожрать его. Поглотить целиком и полностью, напиться горячей кровью, разорвать бледную кожу, содрать рыжие веснушки с щек — Чайлд такой живой, такой молодой, такой человек, что Капитано хочет эту человечность попробовать на вкус. Он так давно не видел людей, настоящих людей с неловким громким смехом и теплыми руками — да и откуда им взяться во Дворце Царицы, в этих пустых залах, где холодный воздух сотрясают лишь редкие шаги кучки обезумевших монстров? Чайлд, на самом деле, не лучше и не хуже — он такой же монстр, такой же убийца, такой же безумец, как и они все, но Капитано чувствует крохи человечности. И этих крох для него неожиданно слишком много. Восхищение в синих глазах; теплота нежных рук; ласка в тихом голосе. Но его глаза все еще пусты, руки окровавлены, голос сорван. Капитано тянет жадные руки, чтобы прибрать остатки его души. У него ведь надёжнее, безопаснее, да и сам Чайлд особо не возражает. Не то чтобы он может возражать, когда давится кровью. На этот раз своей. — Я всегда знал, что ты умрешь на моих руках, — тяжело роняет Капитано, сжимая Чайлда в руках до хруста его сломанных ребер, до глухого прерывистого вдоха. Чайлд молчит, изломанной куклой лежит в его руках. Он не произносит ни слова, и Капитано, стискивая зубы, легонько трясет его. Хотя бы слово, хотя бы кривую улыбку, хотя бы взгляд — разве они могут расстаться вот так, не попрощавшись? Капитано хочет сожрать его. Чтобы он был тем, кто высосет из Чайлда жизнь, тем, кто его поглотит и уничтожит, тем, кто напоследок насытится его человечностью. Чайлд хотел бы этого. Опоздал, понимает Капитано, когда стекляшка на его поясе блекнет и трескается. Он всегда знал, что Чайлд умрет на его руках. *** Сегодня Чайлду исполнилось бы пятьдесят девять. Не исполнилось бы, мысленно поправляет себя Капитано, застыв над могилой. Не исполнилось бы, потому что они оба знали, что Чайлд не доживёт и до тридцати. — Здравствуй, — тихо произносит Капитано, сложив цветы возле надгробия. Его рука неловко зависает над плитой, прежде чем аккуратно опуститься на нее. Холодный мрамор словно теплеет под его пальцами. О, Чайлд. — Я тоже рад тебя видеть, — он вздыхает, поджимая губы. Говорить с камнем тяжело. Говорить с камнем, на котором высечено Его имя, ещё тяжелее. — Я вижу, твои братья недавно побывали здесь. Капитано смотрит на кучку конфет, сложенных на могиле, и его рука словно сама тянется за одной. Как глупо, как нелепо. Противный дождь бьет по спине, затекает за шиворот, его возлюбленный сгнил сорок лет назад в этой земле, а он сидит, разговаривает с камнем и ест конфеты. И, кажется, плачет. Нет, это просто дождь. Он знал, что Чайлд не сможет разделить с ним вечность; он знал, что Чайлд даже до старости не доживёт; он знал, что Чайлд с ним ненадолго. Он знал, что Чайлд уйдет рано, и все равно не мог простить ни его, ни себя. — Чайлд, — он кривится, сжимая фантик в руке, — Аякс, я... ...так скучаю. ...так тоскую. ... так люблю тебя даже спустя столько лет. Он не может сказать это вслух. Чайлд- нет, Аякс, Аякс не заслужил, чтобы его покой тревожили пустыми словами. Капитано сгребает конфеты в карман и спешно уходит. Он ненавидит сладкое.