Маковое поле

Май, 1987 г.

      Сегодня было ветреней обычного. Макушки деревьев донельзя покачивались на высоте, сплетались литыми ветками в дендриты, сливались воедино, создавая сплоченный танец шумящей листвы. Майский ветер поднимался все выше, а вместе с ним и пряная трава — где длинная, а где небрежно скошенная, раскатистыми волнами распыляя душистый запах полевых цветов и еще неспелых фруктов.       Где-то на фоне шуршащих лепестков можно было уловить звонкий щебет ранних птиц, если бы не галдящий во все стороны ветер, срывающий с уст сдавленный вздох, когда юркий проскользнул под тонкую рубашку, встопорщил воротник и обнажил бледные ключицы. Я потянулся свободной рукой, чтобы прикрыть шею от напасти, и покрепче перехватил книгу, словно боясь, что воздушный вихрь может сорвать ее и унести прочь, совершенно забыв об очках, у которых было гораздо больше шансов слететь с моего лица.       Несмотря на непогоду, сегодня мне особенно захотелось почитать, а проводить время за книгой я любил исключительно на воздухе у той самой скамьи. Мой путь к ней лежал сквозь степную речку, по вышаганной сотней до меня тропе от отцовского дома и аж до самого края деревни. Туда, как правило, никто не совался без особых на то причин, так как уже за невидимой оградой, выдуманной по глупой случайности местными, расстилалось маковое поле, разбрызганное всеми оттенками алого.       Мне нередко удавалось там гулять когда я был меньше. Тогда мне безумно нравилось: вдыхать свежий аромат душистых цветов, настоящий, чистый; часами валяться на ковре из багровых лепестков; нырять в их объятья, тонуть; трепать пальцами тонкие травинки, невольно задевать затерявшихся в густоте божьих коровок, пчел, и слепнуть от щедрых лучей солнца.       Сейчас же я обхожусь простыми свиданиями с деревянной скамьей в паре с одной из новеньких книг, благополучно выуженной из отцовской библиотеки. Нет, не выкраденной, а позаимствованной. Никогда не выносил эти шаблонные ярлыки, словно я видалый вор, а взятая книга — высшее преступление планетарного масштаба. Отцу, конечно, не в радость было, когда я брал что-либо из его вещей без спросу, но если дело касается добровольного развития вроде чтения литературы и русского фольклора с примесью философских силлогизмов и коллоквиализмов, то почему для этого нужно было особое разрешение?       Я шагал уверенно и педантично, минуя каждое яблоко под ногами с ювелирной точностью, когда наконец встретился глазами с той самой, несущей на себе самые вкусные, самые сочные плоды во всей округе, а под ней, как и прежде, гнездилась всё та же деревянная лавочка — девственно чистая и без единого лепесточка.       Привычным жестом я поправил круглые очки, осмотрелся, как если бы хотел убедиться, что вокруг не было ничего лишнего, и с чувством полного умиротворения занял своё почётное место на скамье, наравне открывая книгу на странице с оставленной ранее закладкой в виде старой юбилейной открытки. Набрав в легкие побольше воздуха и выдыхая с ветром в унисон, я принялся читать, цепляясь в начальные строчки и с первых же секунд погружаясь в глубину повествования.       Ветки яблони приятно щекотали шею, скользили по затылку, лохматили темные волосы на загривке, пуская приятную дрожь по коже. Падающая тень заманчиво приглашала в свои десницы, дарила упоительные ощущения. Я был полностью поглощён книгой, пропуская перед глазами миллионы образов и картин; я становился их частью, невольно принимал участие в истории, растворялся в вымышленном мире, понемногу теряя связь с настоящим — согревающим и убаюкивающим.       Но не успел я в полной мере отдаться книге, как по моей голове прилетает не очередным прикосновением яблоневой ветви и ее нежной лаской, а соседским футбольным мячом. Я не сразу понял, в какой момент выронил книгу, а вместе с нею и очки, оставаясь неподвижным, но с ошалелым видом. Черно-белый мяч плутовски закатился под лавочку и скрылся где-то в её тени. Придерживая рукой наболевшее место, я наконец осознал произошедшее, аккуратно сполз со скамьи и принялся искать затерявшиеся в желтоватой траве стёкла, нащупывая пока только твердую обложку книги.       Зрение моё было не намного хуже без очков, но искать тонкие дужки в густой траве задачкой было не из легких — всё, казалось, сливается в однородную массу, в размытое пятно, и от того искать становилось трудней. Не помню как передо мной оказался соседский мальчик в поношенной футболке, но, завидев меня, взыскующего пропавшие вещи в траве, он тут же рассыпался в извинениях.       — Прости. Больно заехал? — парниша явно порывался помочь, подскочив прямиком ко мне в один шаг ввиду своего довольно высокого роста. — Стой. Давай помогу.       Его худые руки бережно опустились на землю, ополчаясь первой и очевидной — книгой, стряхивая дорожную пыль и прилипшие между страниц мелкие лепестки полевых цветов. Он ожидаемо протягивает её мне, улыбается, но я даю понять, что это ещё не всё, поэтому не беру предмет и возвращаю взгляд под ноги, продолжая искать. Парень вопросительно вздымает бровь, мешкает долю секунды и поднимается на ноги, когда я быстро реагирую, цепляюсь за рукав, прошу не двигаться, чтобы мы случайно не наступили на хрупкую оправу, потому что та все ещё находилась где-то там — в плену у коварной травы.       Однако, последующих движений я никак не предвидел: чужая рука бережно перехватывает мое запястье, просит подняться и я, неожиданно для себя, слушаюсь, слегка помедлив, а тогда он наконец протягивает мне пару очков, пыльную, с жирными отпечатками пальцев, и довольно улыбается, — Ты их искал?       В ответ я лишь коротко киваю, дежурно улыбаюсь и подбираю очки, надев их после того как усердно стёр налипшие пятна об край высученной рубашки. В конечном счёте я смог разглядеть виновника моей наболевшей шишки на голове, про которую я благополучно забыл пока был занят поисками. А вспомнив, рука машинально скользнула по виску, задев угольную челку.       — Прости еще раз. Поз — кривоногий баклан. — он попросил прощения вновь, вроде как, отчитываясь за своего друга, затем неловко почесал затылок. Он выглядел несколько взволнованным, суетливо озираясь по сторонам. Вероятно, суетливым он был по той причине, что и сам был в поисках, и я, конечно же, догадывался, чего именно.       Промотав картинки минутной давности, я отметил ту с чёрно-белым пятном, присел на корточки, заглянул под скамью и выудил оттуда не так давно закатившийся мяч. А когда я встал напротив мальчика, тот сиюминутно расплылся в улыбке и с налёта потянулся за мячом, но мои руки предполагаемо заводят предмет за спину, афишируя не спешить. Он смотрит непрерывно, критично, а я учтиво указываю на свою книгу в его руках, намекая на обмен. Хватило и трёх секунд, чтобы парень сообразил, и как только каждая из сторон получила своё и больше меня с ним ничего не связывало, со знанием дела я вновь поправил очки и вернулся к скамье, пролистывая книгу до потерянного момента. И всё-таки так легко отступать мальчишка не намеревался.       — Что читаешь? — дежурный вопрос скорее из вежливости, нежели из любопытства, это я услышал, только вот для чего было заводить разговор, который и без того никак не вяжется — мне было не понять. Я поднял вопросительный взгляд, в очередную поправил стёкла, кинул оценочный взор, и, как бы угодничая, демонстративно раскрыл обложку, открыв название, даже не надеясь на одобрительный отзыв.       — «Ан… Антон… Чех-хов»… — читает он натужно. Не мудрено, титул такими загогулинами написан, что я и сам не сразу мог прочесть в нё имя автора, а если бы и мог, то озвучил бы за него, безусловно. Сил не было терпеть эти заикания.       — О! Так я тоже Антон! Антон Шастун, точнее. А твоё имя как? — вдруг представился он, навис надо мной и протянул руку, а я — ни в зуб ногой, — никак не ожидал, что этот "Антон Шастун" будет так решительно добиваться моего внимания. Настырный какой.       По правде говоря, я себе и представить не мог, что соседский мальчишка неумолимо увяжется за мной, потому и не рассчитывал, что придётся вести с ним беседу, деликатно сводя все разговоры на нет. Он-то ведь не знает, что я…       — Какой-то ты странный. Не отвечаешь, молчишь всё время. До сих пор обижаешься, что ли? — интересуется он откровенно, даже искренне что-ли, высматривает подолгу и ждёт. Ждёт когда же я наконец заговорю, подам мало-мальски признаки жизни, подарю надежду. Вот только в ответ я мог лишь виновато помотать головой, закусить губу и невольно сжать штанину на колене, напоровшись на взгляд зеленых глаз. Невыносимый. Пристальный. Но по-своему добрый, родной.       — Ало, язык проглотил?! Да, я с тобой говорю, если вдруг не понял. — заметил мой метнувшийся взгляд, завёлся. Повышает голос, злится, явно утомившись играть в эти не провозглашённые кошки-мышки. Я бы и сам не играл, но, увы, игрок не выбирает правила. И роль свою тоже не облюбует.       Каждому моему собеседнику, так или иначе, приходилось срываться от долгих молчаний с моей стороны. За всю мою жизнь ещё никто так долго не примирялся с моей убийственной тишиной, и для меня это было совершенно нормальным. Я привык. Потому-то и один. И особо на это не жалуюсь, зная, что такое отношение в конечном счёте надоест абсолютно любому. Рано или поздно, это случилось бы и с Антоном, будь он самую малость нетерпеливее. Хотя, вынужден отдать должное — этот парень продержался гораздо дольше намеченных мною минут. Терпел до последнего, был выдержан и это похвально. Будет обидно, если я не попробую откликнуться ему сейчас, упущу шанс и потеряю возможность.       Когда он уже было собирался уходить, отчаявшись, поведя рукой и откликаясь на приглушённые возгласы ребят где-то за моей спиной, рьяно зовущих вернуться к игре — я улучил момент, сглотнул и заметно раскрыл рот, демонстрируя, что я вот-вот тебе отвечу, только останься. Но заместо этого из моих уст по-прежнему нитью тишина, зато холодные от пота ладони сиюминутно заиграли в жестах, постепенно складывая буквы моего имени. Конечно, я должен был догадаться, что он вряд-ли сумеет прочесть их, морщась при попытке разобрать мои движения, но я наивно понадеялся, что он хотя бы немного был знаком с языком жестов. Хотя, куда там дворовому пацану, пинающего мячи днями на пролёт и, наверняка, просиживающего штаны дома за коробкой телевиденья, до уровня знаний в области жестов. Очевидно, я поспешил с выводами.       — Так ты немой… — только и вырывается, вместе со осознанием и виной, проклёвывающейся в паре со стыдом и неловкостью. В этот момент ветер вернулся, подул с новой силой, сметая все неудобства, все несуразности, сглаживая шероховатость ситуации, неизбежно образовавшейся между нами. Его губы приоткрылись в попытке произнести первые буквы, я слов не слышу из-за предательски свистящего ветра в ушах, но так нагло трепавшего его русые волосы, зато жадно ловлю каждое подёргивание тонких губ, пытаюсь в них прочесть желанное «А-р-с…»       И как не кстати соседские ребята окликнули тебя вновь уже громче, отчётливей — ближе. И ты отзываешься, переводишь взгляд, ослабляешь бдительность, и под шум галдящей толпы, их дружеские похлопывания и смех млеешь и уходишь вместе с ветром, боязливо озираясь через плечо. А он провожает тебя и мой пристальный взор врезается в твою спину, не силясь оторваться до тех пор, пока ты полностью не растворяешься в лучезарной дымке, унося с собой весёлый смех и последние порывы ветра, оставив меня один на один в звенящей тишине.