Маковое поле

      В тот день я так и не вернулся к чтению. Понадобилось некоторое время, чтобы стряхнуть с себя остатки той мнимой неловкости, которую я невольно испытал на себе после встречи с Антоном; те копотью оседали на дне чаши души, скапливаясь незримой, но едва ли ощутимой гущей скверны, заполоняя всё внутри до ужаса паршивым чувством.       Когда-то давно я вычитал, что на дне каждой души есть осадок — не дай бог его взболтать. Поневоле я представил, что бы было, если ко всему тому, с чем мне некогда «свезло» столкнуться, но удалось в своё время пережить, переосмыслить, спрятать где-то глубоко внутри под ворохом холода и безразличия и сохранить за семью печатями добавить вот эту ничтожную горсть минутной неловкости, припорошить ею, так сказать, сверху — получился бы весьма недурной коктейль со льдом, отдающий привкусом горечи и концентрированного спирта, а вместо вишенки на топе — самая гнилая ягода; и всё это в щедро разбавленном стакане дёгтя. Только вот ложкой мёда в этом убойном сочетании служит именно соседский мальчишка как нужный контраст на фоне губительной смеси, но, увы, и здесь разительный вкус был благополучно испорчен щепотью стыда на пригорке совести.       Виной ли тому моё упрямство или же тот парень сам напоролся на эти грабли, ловко припрятанные мною в непроглядном слое отрешённости, накопленном за все годы? Так или иначе, мне не хотелось думать о произошедшем как о нечто плохом, да и ворошить эту тему из раза в раз как я посещаю яблоню — идеей было, мягко говоря, не из лучших. Хотя бы просто потому, что это мешало сосредоточиться на книге и не просто сосредоточиться, а именно здесь — под яблоней. Говорят, местам свойственно впитывать атмосферу событий: она приедается намертво как игристое вино впитывается в ткань, и, в зависимости от того, какой густой была настойка — так просто её смыть уже не получится, а мне бы не хотелось оттирать масляные пятна с моего излюбленного пристанища.       Но всё это мелочи. Несмотря на это, соседский мальчишка так и ни разу ко мне не подошёл с того дня, продолжая беззаботно гонять мяч в привычной ему компании сверстников. Диагноз очевиден: он боялся, а, вернее, не хотел тревожить мои времяпрепровождения с книгой, отвлекать от чтения и просто мешаться «под ногами», потому и не решался сокращать расстояние менее чем на двадцать метров, что, в принципе, было вполне объяснимым. Когда один раз обжёгся, хватаясь за ручку сковородки голыми руками — в следующий раз без перчаток не подходи. А Антон, вроде как, перчатки надел, но подходить к горящей сковороде не отважился, уже не говоря о том, чтобы снять её с плиты.       Вряд ли он считал меня каким-то своеобразным обывателем нашей деревни, хотя, чудаковатым — вполне себе; но, тем не менее, он бы не стал попросту избегать меня только потому что между нами образовался неловкий момент, преграждавший путь к полноценному знакомству. Или же это просто я нехотя отталкиваю его, высиживаю на определённой дистанции и, якобы, не подпускаю близко к себе, выставляя себя недоступным для простаков вроде него в виду своей подчеркнутой отчуждённости, которую с годами я отточил, если не соврать, до идеала. Всё-таки его вины в том, что мы так и не сошлись — нет, и мои обвинения в его сторону совершенно бесплодны.       В любом случае все эти рефлексии лишь бесполезное переливание из пустого в порожнее, и, размышляя над всем этим в тени яблони — я теряю драгоценное время, которое мог бы потратить на более существенные вещи вроде прочтения томика Чехова или долгожданной прогулки к маковому полю… Не знаю, почему в последнее время я всё откладываю эту авантюру, но как-то у меня в голове сложилось, что вот так явиться туда без особых причин было бы просто неправильным. Словно на границе стоял невидимый знак-запрет, отделяющий меня от дивных воспоминаний из детства, пока сам я околачивался на стороне суровых реалий без проходного билета.       И вновь я теряю счёт времени. Понял это только тогда, когда обнаружил себя лежащим на деревянной скамье, радушно прикрытым тенью яблоневой листвы, через которую нет-нет да и мелькали тоненькие лучики солнца; свесившим ногу и мерно покачивающим ею, едва ли задевая шелковистую траву носком туфли. На груди покоилась уже не такая уж и занимательная книга, раскрытая обложкой вверх, а сам я раскинулся во весь рост на плоских досках, мостясь в неудобном положении на спине. Руками я тянулся к солнцу — хотелось коснуться ее золотистых полос, поблескивающих сквозь зеленые ветви, пропуская свечение между пальцев и играя с тенью, пока веки неминуемо накрывали уставшие от слепящих лучей глаза. Я тихо засыпал под аккомпанемент шуршащих на высоте листьев, звонкий щебет певчих птиц и отдалённый лай дворовых собак. Майский ветерок неслышно веял, думая, как бы половчее прокрасться под одежду, гонял теплый воздух, лохматил льняные волосы, постепенно навевая сон.       Но не прошло и минуты как моё блаженство прерывает чьё-то рьяное присутствие, вынуждая меня отчётливо ощутить на себе пристальный взгляд.       Не зря говорят, когда отсутствует какой-то сенсорный навык, будь то способность говорить или же видеть — что-то другое всегда обострено и будет работать двукратно, как, например, слух или другое… Шестое чувство. Я считал, что у меня именно такое чувство — «шестое», как некоторые любят его называть. На все сто процентов ещё не доказано, что оно существует на самом деле, разве что как определенный ген, но люди привыкли списывать всё на выдуманное ощущение, выползающее из неоткуда, что называется, в нужный момент, дабы объяснить некое случайное совпадение. «Интуиция» одним словом.       Так вот и я на интуитивном уровне ощутил чужой откровенно проникновенный взгляд, а когда приоткрыл веки, чтобы убедиться наверняка — вестимо подметил знакомый силуэт паренька, нависшего точно над моей головой и пытливо изучавшего черты моего лица. В его забавно выпяченных ушах я узнал Антона и даже не вздрогнул, будучи безобразно близким к чужому носу, в то время как сам он, видимо, опомнившись, встрепенулся и попятился назад. Я следом приподнимаюсь на локтях и протираю заспанные глаза, отмечая в очередную пропавшие в траве очки. Ну и ладно, чёрт с ними, сейчас они мне все равно без надобности. Книгу-то я уже не читаю.       — Ой, извини, я… Я это… Ну… Не разбудил? — к удивлению он начал заикаться, беспокойно забегал глазами, заиграл руками, раскаянно отшагивая назад, и дело даже не в том, что Антон бесстыже нарушал моё личное пространство; пусть так — меня ни капли не смутила эта секундная близость, хоть та и была своего рода «интимной», отчасти даже дикой. Несмотря на это, я уверенно мотаю головой и мягко улыбаюсь, утешая и давая понять, что всё в порядке. Не разбудил.       Со стороны можно было заметить чужое смятение невооружённым глазом, и я наконец оживился, взыграл руками, радушно приглашая сесть на скамью, учтиво убрав ноги и приняв более естественную позу. Парень согласно кивнул, но занять место рядом не спешил, поэтому чуть позже, шумно сглатывая и явно подбирая слова, он беспокойно ёрзал на скамейке пока я сам, приосанившись, вздёрнул подбородок и навострил уши, готовый внимать чужой исповеди.       — Слушай, — начал он вдумчиво, — Мне правда стыдно за то, как я повёл себя в прошлый раз — это было грубо с моей стороны. Я все искал подходящего момента, высматривал, как бы к тебе подобраться, чтобы просить прощения за своё, скажем, некультурное поведение. Думал, что всё ещё сердишься, обижаешься, потому и не знал как подступиться, с какого места начать. Мне искренне жаль, правда. Неудобно получилось. Ну как, простишь? — нервозно перебирая пальцами и делая длительные паузы, слова из чужих уст вытекали планомерно, прозрачным ручьём, иссыхая на обветренных губах.       На языке вертелись слова о прощении, но сказать «прощаю», по очевидным причинам, я не мог, зато показать я вполне способен был. Скользнув пальцами в нагрудный карман рубашки, я непринуждённо выудил шариковую ручку, правда подходящей поверхности, на которой можно было бы писать, к сожалению, не нашлось, и тут мою голову посещает блестящая мысль. По началу я хотел использовать начальные страницы книги как если бы хотел на них писать, но потом, вспомнив строгое выражение лица моего отца — вовремя себя отговорил. Антон же прослеживал мои действия не отрывая глаз, когда я, вместо тысячи слов, дальновидно перехватил его правое запястье, развернул ладонью к себе и с особой точностью вписал буквы своего имени, а после оставленного мною автографа несмело улыбнулся, бросая стеснённый взгляд себе под ноги.       А он выдыхает неслышно, читает и перечитывает, казалось, несколько раз, и я ждал с замиранием сердца когда он наконец наберётся смелости, чтобы озвучить желанное…       — «Арсений Попов» — разверзаются уста напротив. Мои губы в тотчас содрогнулись в усмешке, а щеки вмиг покрылись едва ли заметным румянцем и я поднимаю глаза, отмечая завораживающую игру теней на стройном лице, изредка вылавливая обворожительно дрожащие уголки губ.       — Ну ладно, Арсений так Арсений. — я клянусь, моё сердце пропускало удар с новой силой всякий раз когда я слышал своё имя в исполнении Антона, — И сколько тебе лет будет, Арсений? — и снова, разящее без промаха, — Мне вот девятнадцать. А ты, должно быть…       Должно быть не разговорчив, это уж точно. Кажется, он вовремя вспомнил о моей немоте, явно осёкшись после вопроса. А кстати о нём: меня несколько смутили откровения про возраст и я изрядно помедлил, прежде чем отвечать, но всё же поголовно капитулировать не стал, а заместо этого бегло пролистал книгу до нужной страницы, чтобы ткнуть пальцем в её печатный номер, апеллирующий:       — …Двадцать два? Ого, а на вид моложе. — русый, конечно, не постеснялся озвучить свои обуженные мысли вслух, на что я картинно закатил глаза, показывая, насколько польщён был чужим комплиментом.       Безусловно, я был одним из старших среди местного выводка — не сказать, что я не был этому рад, но и счастлив, по правде говоря, тоже. За кого я действительно был рад, так это за тех ребят, кто смог вырваться в большой мир и найти там себя. Все они, хоть и родились и выросли здесь — всё равно, рано или поздно, неизменно покидают границы нашей скудной деревушки, находя лучшие условия для жизни вне её пределах. Отчего же я всё еще остаюсь одним и почти единственным блюстителем её традиций, чтящих и почитающих заветные места деревни как святыню святынь?       Из гущи раздумий меня вытягивает посторонний смешок, за которым кряду я ловлю отличительный звук шумящей листвы — а это Антон своей длинной рукой срывает зелёное яблоко с могучей ветви над головой, приветливо протягивая его мне. Такой жест заставил меня невольно усмехнуться и закусить губу, ведь оно наверняка было кислым и к тому же неспелым, да и персики я, если честно, любил чуть больше яблок, но отказывать было бы невежливым и я всё-таки принял любезно сорванный фрукт. Пока я думал, есть его или нет, парень уже вовсю хрупал своим яблоком, выжидательно пялясь на меня, когда уже я сделаю долгожданный надкус.       Прежде чем откусить кусочек, моя рука услужливо счистила грязь с плода, предварительно протерев его под воротом рубахи. Антон всё ещё следил за каждым моим движением неотрывно, будто бы боясь упустить малейшую деталь, мельчайшую тонкость моих эмоций. Под пристальным гнетом я пробую кислый фрукт на вкус и изо всех сил стараюсь не жмуриться, но, на удивление, яблоко оказалось не таким уж и дурным и, доев, я добросовестно отложил огрызок на край скамьи.              Мы сидели вдвоём, окружённые дивной симфонией природы ровно до захода солнца, когда Антон после долгих и занимательных рассказов, самолично увязнув в них по уши, не дошёл умом, что пора было возвращаться домой. Наспех попрощавшись, нехотя и рвано, мы пообещали друг другу встретиться следующим днём всё у той же скамьи. И снова я провожаю его спину, долго и неустанно махая, вслед замечая такую же, только исписанную моими чернилами руку до тех пор пока солнце полностью не исчезло за розоватым горизонтом, ненавязчиво напоминая мне, что и я малость задержался.