Фиддлстикс

Меньше знаешь — крепче спишь, поэтому Экко не задавал вопросов ни Рен, ни себе, ни ей. Джинкс. Просто изредка делал крюк и заглядывал в заброшенный культиватор, где те поселились. Приносил что-нибудь сладкое, молча помогал что-нибудь собрать или починить. Ну а сегодня сама Жанна велела туда наведаться — Плутовская ночь, самое время для сладостей. И для жути. Сверток с конфетами и болтами для починки ховерборда версии Джинкс был принят молча с одной из этих улыбок: в глазах одно выражение, на лице другое, и голова склоняется к плечу стремительно-плавно, по-птичьи. Зато Рен была в восторге. Она всегда была ему на удивление рада. Дотемна они втроем провозились с мотором, а потом Экко собрался уходить, но девочка потянула его к цветному фонарю в чаще полумертвых кустов. — Плутовская ночь, ты сам сказал! Нужно рассказывать истории! — Рен с просительным обожанием покосилась на Джинкс и, храбрясь, добавила: — Страшные! Экко тоже взглянул на Джинкс. Та сидела молча и ждала с таким же детским любопытным предвкушением. Рассказывать истории, очевидно, предстояло ему. — Ну ладно… — Экко растерянно задумался, что это странно: рассказывать страшилки, когда живешь в одной из них. А может, подобное побеждают подобным… Он вспомнил одну из старых баек Бензо и, рвано вздохнув, начал: — Давным-давно жил тут внизу один неудачник-подмастерье. Год за годом он пытался впечатлить пилтошек, заслужить покровительство, создавал то одно устройство, то другое, но ничего у него толком не работало. В конце концов у него не осталось ни сил, ни денег, и он отнес все свои штуки на свалку, разломал их и проклял и себя, и их, да и вообще весь город. А злость — опасная штука. — Он таинственно взглянул на Рен, слушавшую жадно-прежадно. — Так далеко внизу Бездна его услышала, и проклятие обрело форму. Просочилось с самого дна Стоков наверх. Это был призрак, одна сплошная обида и злоба. У него не было тела, и он собрал сам себя из того, что нашлось на свалке, чтобы люди его увидели. Сделал себе руки и ноги из цепей и острых железок, туловище из старой птичьей клетки, и запер туда несколько ворон, чтобы они бились, как сердце. Их до сих пор, говорят, можно услышать, если ночь тихая: воронов, что вовсе не вороны, и звуки, что вовсе не звуки… Услышишь такое — значит где-то рядом оно ходит, страшное перекошенное пугало, которое разговаривает голосами мертвых! — Экко в меру сил изобразил это замогильное карканье, и Рен испуганно дернулась и тут же засмеялась. Джинкс тоже засмеялась, тихо, а потом залилась смехом до дрожи, запрокинула голову. Лиловые глаза мокро светились в темноте, губы дергались, хватали воздух, как будто она задыхалась. Это был не смех, даже не плач, это… Но Экко не знал такого чувства. Улыбка сползла с лица Рен, рот жалобно и беззвучно приоткрылся, а Джинкс вцепилась себе в волосы, рванула, рыдая и смеясь, в каком-то зверском восторге от собственной боли, пинком отшвырнула в сторону фонарь. Культиватор утонул в зеленом мраке. Рен в панике вжалась в треснутую стеклянную стену — мушка в паутине трещин — и Экко загородил девочку, схватился за ремень спасительного Z-драйва, отмотать назад этот непредсказуемый кошмар. А другая рука протянулась к Джинкс против воли, как бабочка в огонь: — Не… Но она обхватила сама себя, стиснулась в комок, сдавленно взвыв. Потом ткнула себя пальцами в виски. — Он здесь! — она улыбалась, глядя на Экко, и эта улыбка, эти кровоточащие слезами глаза были страшные, как загнившая рана. — Твой монстр. Он же здесь, он… здесь!.. Ее взгляд соскользнул с него, забегал по стенам вокруг, как будто Джинкс потеряла управление собственным телом, а затем она рухнула на пол ломаным ворохом рук, ног и кос. Тени дрожали и скалились вокруг, как будто и впрямь полные чудовищ. Экко перевел дыхание. Пальцы стискивали рычаг Z-драйва, как соломинку — вернуться назад и не рассказывать эту историю, идиот проклятый, как будто мало у них и без того ужасов, о чем он только думал!.. — но разжались. Потому что это была Паудер. Джинкс вытекла из нее со слезами, как зараза из раны, или… Или он просто вдруг понял, увидел, что рана и раненый — всегда одно целое. Он сел на землю рядом, обнял Паудер осторожно, как будто складывал вместе острые половины кокнутой чашки. Сказал как мог твердо: — Я не закончил историю. Ее голова шевельнулась, приподнялась, из-под спутанной челки вынырнул взгляд. — Призрак убивал и пугал, и становился тем, кого убил и тем, чего все боятся, потому что его только боялись. Люди не понимали механизм: он был как зеркало и как сорока, забирал самое яркое чувство и отражал его в себе. И когда однажды ребенок его не испугался, он перестал пугать. В повисшей тишине слышалось тихое гудение бившегося в стекло поджигателя. Рен осторожно спросила: — Он исчез? — Нет, он просто… стал чем-то другим. — Чем? — не отступала девочка. Экко перехватил поудобнее, все еще держа Паудер за плечи. Ее голова сползла ниже, холодно вспотевший лоб прижался к его шее, и он чувствовал ее правда спящее, непритворно ровное дыхание. — Узнаем, — тихо сказал он. — Я надеюсь. *** Ученый должен уметь учиться, это самое главное. Должен знать, что ничего не знает, и оставаться голодным и глупым, и много чего еще, о чем с хлесткой и вдохновляющей мудростью вещали профессора, приезжие светила и древние мудрецы, а сейчас вещал Джейс, изредка опуская глаза на листок со своей заготовленной речью. — Я из самой простой семьи. Беззлобно ироничный смешок. Где-то в зале. Где-то в голове. Джейс продолжил свою мысль рассказом об отце, который научил его управляться с кузнечными делами, хотя тогда у него по малолетству не хватило бы сил даже поднять толком молот. «Скоро ты сможешь». И он месяцами по вечерам обливался потом с яростно старательной зарядкой, чтобы скоро настало скорее… — Это был ценный урок: ты сможешь, если будешь пытаться. Просто ведь. Но правда. Он говорил и сам себя слушал с насмешкой. Плевать этим юным умникам, из какой семьи их героический Защитник завтрашнего дня, его дело — завтра, а семья эта давно во вчера и никаких его речей не услышит. — Усердие не обещает успех, но даже поражение не означает вашу неправоту. Я бы процитировал вам “Северную историю”, но мы все знаем, что историю интереснее творить, чем читать о ней. — В зале засмеялись, и Джейс тоже улыбнулся, а за стиснутыми зубами колотилась злость. Поражение не значит неправоту, победа не значит правоту — его вера во всю эту красивую заумь сгорела в зале Совета, горит каждую ночь все прошедшие годы в одном и том же кошмаре. Золотое сияние распахивается за спиной Мэл, как крылья, а потом синий взрыв рвет ее на куски, взрыв ракеты с тем самым кристаллом, который он и создал, та самая магия, к которой он тянулся всю жизнь. Мучительно сухие глаза вернулись к листу бумаги на кафедре. — И сколько бы ни было неудач, нужно верить в себя, даже если ты с этой верой — единственный. “Я просто верил в себя”, подсказало прошлое тем давно не существующим голосом, еще не разъеденным металлической ржавчиной, не жутким. Джейс оглядел ряды молодых лиц в полутьме парадного зала Академии, выхватывая знакомые растрепанные волосы там, знакомый острый профиль тут, бросаясь на каждое узнавание, как зверь на прутья клетки. Так уже бывало. Когда кто-то из новых случайных коллег заканчивал его мысль раньше него самого и когда спорил со всем его авторитетом. Когда мечтал. Каждый возможный друг для него был чучелом Виктора, и Джейс защищался, нападал, потому что погибшее хорошее — самый страшный труп. Когда это случилось? Когда началась война? Когда война потребовала оружие и он только рад был согласиться? Когда не захотел понимать и прощать тех, кто не понимал и не прощал сам? Когда на могиле Мэл не желал слушать о том, что Нижний город не виноват? Или когда Виктор решил, что может говорить такое и за своей грандиозной человечностью не заметил горе одного конкретного человека? Что, Вик, время машин пришло уже тогда? — И в погоне за великим будущем не забывайте о хорошем сейчас, — сказал Джейс. — О друзьях, родных, вкусной еде. Сегодня на банкете вас ждут все трое разом, поэтому не буду держать вас дольше! И под смех и аплодисменты он спустился со сцены, нелюбезно отмахнулся от приглашений остаться. Его не ждало ни одно из трех, ждал только враг. Друг, вывернутый наизнанку — все железо его нутра теперь снаружи, механизированная непробиваемая броня. Раньше человеческое убивало Виктора, а теперь его разум убил в нем человека, раньше он хотел спасти других от своих страданий — теперь этот живой мертвец рвется обращать других в себе подобных. Джейс знал, что рано или поздно один из них уничтожит другого, иначе не может быть, но в этой жуткой мысли был свет, тот самый, что в конце туннеля. Единственный оставшийся свет.