последние слова

      какими должны быть наши последние слова?       в свои двенадцать мы, смотря на звёзды, решили, что умрём одинаково в одну секунду одного дня; тогда мы думали, что последние слова — то, что мы секундой ранее скажем друг другу — должны быть столь же одинаковыми и что они, вероятно, будут самым подходящим итогом наших жизней, но не могли догадаться, как именно они должны звучать.       возможно — ты говорила об этом, не отрывая взгляда от неба — они должны быть похожи на те звёзды. быть такими же яркими, как будто далёкими и, как казалось, свободными; горящими, в любую секунду готовыми упасть, но падением стремящимися открыть лишь новую дорогу — для двенадцати лет, знаешь, это звучало сильно. я тогда ответил, что слова и так похожи на звёзды, а последняя фраза должна скорее быть этим небом — настолько же огромным, тёмным и одновременно светящимся, вечным в своей бесконечности.       после мы закрыли глаза и вздохнули — вдох, выдох — всё ещё слишком сильно для двенадцати.       я, по правде говоря, не могу сказать, когда мы встретились впервые. пытался понять это на днях — понял лишь то, что твоя улыбка была передо мной с самого начала, ровно с той минуты, с которой я помню себя, это, кажется, вообще первое, что я помню; и ты как-то рассказывала нечто похожее — мы, наверное, всегда были рядом.       вторым помню наш первый новый год.       тот, что мы провели на твоей кухне: когда в шесть вечера гирлянды уже светились, а мы ещё часа три не могли вспомнить, где стоит мука и как отличить соль от соды (так везде ж натрий, какая разница) и соду от снега, а следующие два старались собрать печенья из всего, что могли найти — это были наши первые печенья, они состояли и правда почти из всего и были немного… странными, но вместо того, чтобы выбросить их и попробовать заново, мы переглянулись и в один голос сказали «вкусно», потому что до полночи оставалась какая-то пара минут — уже не до печенья. а их (печенек, в смысле), кстати, было так много, что мы ещё два дня пытались узнать, что в них нужно добавить, чтобы всё-таки доесть — а ты помнишь?       там же были не только печенья, там были шесть кружек чая после великой подушкобитвы и рога — могла ли ты забыть, как мы нашли в шкафу рога, хах? никак не верю, что это возможно!       ещё мы встретились в июне — один раз.       удивительно; обычно мы почти не виделись летом — проводили его слишком далеко друг от друга, нам попросту не разрешали прыгать по параллелям так часто, как мы хотели — но это был поистине особенный день. тринадцатое июня. тринадцатого июня мы собирались, чтобы отпраздновать сразу семь дней рождения, среди которых были и наши — мы абсолютно не представляли, чем занять себя весь день, а вечером по берегу вышли к пустой яхте, с которой и смотрели на звёзды; вышли к ней вообще все, кто тогда собрался, и, когда в середине ночи мы нашли старое радио и решили потанцевать, вместо радио (господи, кто решил поставить туда сломанное радио) танцевали под яхту-парус от поющих именинников — мы, как ни странно, не были одни в этом мире, но было круто. ближе к утру кто-то (только один, кажется) перестал петь и достал бенгальские огни, чтобы вместо свечей-на-торте поставить огни-в-воде — тогда мы спасли огни и решили, что когда-нибудь сами выкинем их в воду, но всё же хранили.       потом сентябрь. в тот год мы учились в параллельных классах одной школы — в октябре мне пришлось переводиться к вам, потому что это было слишком далеко и казалось неправильным, но весь сентябрь мы встречались только на переменах и в столовой, где чай был — честное слово — ещё противнее нашего первого печенья; неудобно, это было совсем неудобно, мы хотели видеться чаще, у нас было так много того, что стоило обсудить, так много важных вопросов, которых явно не были достойны короткие перемены, и мы оставались в школе на дополнительный час только для того, чтобы провести его вместе перед тем, как опять разойдёмся. мы говорили о музыке, о книгах, о том, как нам надоели уроки истории (зачем была нужна эта история?..), о том, где купить гирланды, чтобы заменить огни — они же должны утонуть, исписали четыре тетрадки, пытаясь разделить длину окружности на её диаметр, и старались наконец найти отличия натрия от натрия; ты пыталась нарисовать кошачьи лапы, утверждая, что анатомия невероятно интересна — я пытался не засмеяться, потому что это было смешно; извините — но анатомия и впрямь сама по себе забавна! в выходные мы почти не виделись. да и переписывались редко, думая, что это бессмысленно — есть всего два дня, их невозможно потерять или упустить, их можно только перенести, — и выходные действительно пролетали, понятия не имею, как у тебя, но у меня в мыслях о нашей следующей встрече. ещё мы думали о том, как взорвать одну из четырёх тетрадок, но однажды всё-таки взорвали не ту и переписывали её заново.       октябрь прошёл куда яснее сентября: в разы проще и понятнее, нам было легче осознавать то, что пересекаться можно не только на десять минут каждый час — у нас было больше времени, и оно бежало ещё быстрее, октябрь за сентябрём и ноябрь за октябрём в мыслях о том, как прекрасна с каждой её стороны осень. мы смотрели не только на звёзды. смотрели и на облака, и на солнце, и на то, как солнце падает на асфальт — к тому времени мы забыли о последних словах и об их значении, мы просто смотрели, понимая, что нам невероятно нравится, как оно выглядит, что нам в принципе нравится происходящее, что мы счастливы и счастливы вместе.       мы правда любили осень.       ещё мы любили зиму. зиму, пожалуй, даже больше осени, её сугробы казались нам куда привлекательнее кучки опавших листьев, на сугробах хотя бы лежать мягче — зимнее солнце тоже было особенным, кардинально отличающимся от осеннего: осенью оно всегда выглядело тёплым и ярким, освещало мир сплошными полосами, а зимой казалось кипельно-белым и светило маленькими блёстками — так говорил снег, а снег зимой — главный показатель правды.       мы верили снегу. верили снегу, когда падали на него из окон первого этажа и когда проводили в нём целые ночи — сугробы не просто мягче листьев, они ещё и тёплые!.. зимой мы часто держались за руки, за холодные руки, ведь перчатки явно придумали не для нас, и если твоя улыбка — то, с чего я помню свою жизнь, то твои руки — то, чем я помню свои зимы.       дальше… дальше, кажется, был наш второй новый год и наши вторые печенья.       в шесть вечера было уже совсем темно — только в это время мы посмотрели в окно: тогда вторые печенья — точно такие же, как первые, разве что чуть приятнее — были готовы и нам не нужно было помнить о работающей духовке, чай был заварен и даже разлит, не было необходимости беспокоиться о том, что он может быть неправильным — вот и посмотрели. за окном стоял фонарь, почему-то ниже, чем все фонари вокруг, и такой же… жёлтый, да, как они; прямо сейчас я могу видеть его перед своими глазами — стоит только их закрыть; падал снег. вся земля и так представляла из себя один большой сугроб, но он буквально валил несмотря на это, снег, настоящий по-зимнему снежный снег! — тем вечером мы еле смогли попасть теперь уже ко мне домой, потому что дверь попросту отказывалась открываться. а ещё теперь нам не было нужно искать работающее радио — новогодний плейлист, который мы составили в один из октябрьских дней (нет, не рано), звучал правильно даже со старого телефона, и мы решили, что было бы неплохо вспомнить лето и потанцевать под открытым окном. случайно пропустили полночь — нам, в общем-то, и не было до неё дела, но факт смешной, ведь так?       а больше мы не виделись.       извини, я… совсем не помню, что мы сказали друг другу тогда, когда расходились утром первого января, и ты, наверное, не помнишь, мы уже не думали об этом; но сейчас снова темно в шесть вечера и на улице снова идёт снег — и мне правда не хватает нашего третьего печенья, не хватает твоей улыбки: я не знаю, смогу ли когда-нибудь отделить её от всей своей жизни, они же всегда были вместе! мне кажется, что «наши последние слова» непременно должны хранить её в себе. да, в них должна быть ночь в шесть вечера, должны быть сугробы в декабре, бенгальские огни, спрятанные в наших руках — чтобы держаться за руки через них — с самого июня, должны быть четыре тетрадки, а ещё они обязаны казаться похожими на небо и звёзды, быть не нашими последними словами, а нашими словами вообще — и я правда хочу верить в то, что ты читаешь это. не имеет значения, когда и почему. знаю, что если читаешь, то непременно улыбаешься, и это правильно. я тоже улыбаюсь — мы уже никогда не встретимся, но мы вместе сейчас, сегодня, всю ночь и, наверное, завтра, и пусть мы не сможем сказать друг другу больше, чем сказано здесь, и последние слова давно следовало бы забыть — мне всё ещё кажется, что ты думаешь о них, смотря на снежинки, медленно падающие под «fool's holiday».       с новым годом?