Memento mori

      Огня ещё не видно, но жар трескучего хвороста уже прополз под рясу вместе с дымом. Дышать почти нечем. Почти. Это чёртово «почти» всё портит. Заставляет из последних сил хватать ртом остатки чистого воздуха и шептать Pater noster богу, которого нет.       Ксено желает умереть быстрее.       Страна восходящего солнца встретила рассветом. Когда Ксено спустился с фрегата на землю, началось первое июня тысяча пятьсот шестидесятого года от Рождества Бога всевышнего Христова. Ровно спустя год, после того, как Луи Фройс преподнёс Оде Набунага конфеты. Всего лишь простой сахар, а с тех пор в Японии официально разрешили проповедовать Христианство. Дикое, глупое племя продалось за вкус эйфории и радости, но ничего, священник ордена иезуитов Ксено Хьюстон Уингфилд собирался разбавить сладость горьким вкусом веры.       Генерал Снайдер тоже спустился с корабля впервые за несколько месяцев и закурил забитую дорогим американским табаком трубку. Кажется, тогда они, стоя на причале, перекинулись парочкой ничего не значащих слов и замолчали. У каждого были свои важные мысли, требующие время на обдумывание. У одного Вест-Индская компания, у другого миссионерство. У одного порох, у другого библия.       На рассвете посреди порта города Нагасаки начиналась новая жизнь.       Первой проблемой, с которой столкнулся Ксено, стал язык. Ксено безусловно осознавал, что ему придётся выучить японский, и для человека, прекрасно разговаривающего на семи языках, это не было чем-то из ряда вон. Но он не ожидал, что ему в прямом смысле придётся мяукать. Ксено думал, что, когда он вернётся на родину, каждая фландрийская кошка решит явиться ему на исповедь. Так и исчезнет проблема домашних питомцев в раю.       Этого ещё не хватало.       Второй проблемой стала паства. Ксено поселили в отдельный дом на территории замка главы города, выдали письменное разрешение на проповедь и… Всё. А дальше Бог в помощь. Дел было много, каждый заходящий в гавань европейский корабль привозил с собой и добрых христиан, но японцы не шли от слова совсем.       Они поклонялись другим богам.       Боги эти были страшными на лицо и пустыми в сущности. Такими же нелепыми, как палочки, заменяющие столовые приборы. А ещё их было столько, что сами японцы не могли всех упомнить. Они их называли ёкаями и приписывали чему угодно. Даже тарелкам.       Уморительно.       Проще и сложнее одновременно дело обстояло с буддизмом. Его идеи плотно проникли в разум японцев, подготовив к идее принятия и прощения, но никак не к божьим заповедям. Они всё так же грешили по всему списку сверху вниз, а потом бежали обратно к ёкаям раздавать подношения, параллельно отвешивая несуразные поклоны статуе Будды. Японцы ценили только успех и богатство и готовы были верить в любого бога, лишь бы заиметь то же самое.       На этом Ксено и сыграл.       Он быстро освоил язык и тут же начал демонстрировать свою открытость миру. Он подолгу гулял по улицам, заезжал в соседние города, соглашался на знатные приёмы, носил идеально выглаженную рясу и никогда не появлялся на людях без книги в руках. Книга на японцев производила особое впечатление. Технологии европейцев в принципе были для них чем-то невообразимым. Пока на тех же приёмах генерал Снайдер демонстрировал нечеловеческую меткость, подстреливая летящую в полумиле от замка утку, Ксено, сидя на татами в безупречном сэйдза (традиционный японский способ сидения на полу), показывал, как устроена письменность на примере библии. И он сидел так смиренно, не жалуясь на затёкшие ноги, часами удовлетворяя любопытство господ.       С ним было о чём поговорить.       О политике, об искусстве, о кораблях и оружии, даже о женщинах. Ксено был готов к любым темам, с осторожностью Пенелопы вплетая в полотно разговора Бога и расплетая тугие узлы невежества.       Через год вся верхушка города торжественно приняла католицизм и научилась стрелять. Вслед за этим сразу же облачились в веру жёны и прислуга. Дело сдвинулось с мёртвой точки. Ещё спустя полгода на очередном голландском корабле приехал молодой, но крайне многообещающий брат Арсен, и Ксено со спокойной душой вверил паству Нагасаки ему. Пусть учится.       Пусть они все учатся.       А Ксено ждала дорога.       Сезоны в южной части Японии были мягкими, и даже в период после рождества хватало одной рясы и накидки, чтобы не терять тепло. В тот зимний день Ксено шёл по холмистой тропе от Итосимы в сторону Фукуоки в одиночестве. Как праведный пилигрим он погрузился в молитву, видя перед собой лишь пустынную дорогу. На каждый выдох вместе со святыми словами в воздух вырывались тут же рассеивающиеся в небытии облачка пара. Но небытие — лишь иллюзия дьявола, смысл рождался по воле божьей каждую секунду пути. Ксено ощущал себя в блаженной гармонии с миром.       Мир в сердце он донёс и до ближайшей деревни. Уже вечерело, продолжать путь в темноте было опасно — не надо искушать удачу. Стоило бы найти ночлег, но, увы, никто не хотел пускать к себе чужака. Пришлось идти дальше.       На окраине деревни Ксено заприметил заброшенную лачугу. «Спасибо, господи!» — подумал тогда он.       Знал бы Ксено, что с той минуты Бог уже отвернулся от него.       Внутри было темно и сыро, однако опыт вечного странника помог Ксено развести огонь. В скарбе оставалось две лепёшки пресного хлеба и немного воды, как раз, чтобы пережить ночь и добраться до города к завтрашнему вечеру. Это радовало. Лёгкое чувство голода после нехитрого ужина было Ксено знакомо с детства — завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу.       Но ни друга, ни врага Бог сегодня не послал.       В тепле прирученного огня удалось выдохнуть. Тело расслабилось после долгого пути. По стенам забегали изменчивые тени. Они мешали явь со сном, рисуя в усталом сознании величественные вершины голландских костёлов, перенасыщенные деталями картины Брейгеля, образы святых… Ксено засыпал. Пригретый грёзами о родине он улыбался.       Внезапно дверь распахнулась, впустив в лачугу холод улицы. Ксено подскочил, слепо моргая. На пороге кто-то стоял, и Ксено даже показалось, что это животное, но наваждение быстро испарилось, когда незваный гость испуганно ойкнул, начав оглядываться. Ксено дружелюбно улыбнулся и мягким жестом, чтобы не спугнуть, предложил присоединиться к костру. Гость секунду подумал, однако всё-таки прикрыл за собой дверь и аккуратно подошёл ближе. Свет огня явил Ксено бледного, как рисовая бумага, юношу в неприлично лёгкой юкате. Такую юкату можно было носить летом, но никак не посреди муцуки (январь по-японски). Солнце только стало подниматься над горизонтом днём, распуская ласковые лучи, и пусть ночной воздух не студил воду до льда, заболеть было легко.       Даже от одного взгляда на этого юношу Ксено покрывался мурашками.       Однако, видя растерянность юноши, Ксено не торопился начинать разговор. Он подбросил новых веток и, раз уж упущенный сон всё равно не возвращался, открыл библию. Знакомое с детства святое писание было для Ксено самой важной опорой. Оно дарило невероятное чувство уверенности в завтрашнем дне. Что бы ни происходило, пусть даже завтра ждёт второе пришествие, Ксено был готов. Он знал каждую строчку наизусть, мог открыть книгу на любой странице и тут же продолжить. Библия заменяла ему и отца, и мать, и учителя... Потому что Бог был всем. И Бог был любовью. Погрузившись в вязь смыслов, спрятанных в вечности слов, Ксено не заметил, как юноша подсел ближе и глянул через плечо. В нос ударил сладкий запах цветов. Их руки соприкоснулись. Ксено вздрогнул от неожиданности, а юноша тут же отскочил. В полумраке его глаза отразили свет драгоценными камнями Рождённую тишину прервал Ксено.       «Тебе интересно, что это за вещь?» — спросил он сквозь добрую усмешку. Юноша робко кивнул.       Любопытство — лучший способ завоевать внимание паствы.       А Ксено никогда не упустит возможность поймать неофита.       Значит, пришло время проповеди.       На моменте, когда Бог закончил создавать мир, юноша вернулся к костру. На убийстве Авеля он подсел ещё ближе, а на событиях великого потопа наконец придвинулся так, что его можно было рассмотреть. И лишь тогда Ксено заметил, как странно переливаются его волосы — одна сторона была темнее первобытного хаоса, вторая — белее рождественского снега. Движения юноши были плавными, тело тонким, а лицо даже по европейским меркам красивым. «Какой женственный», — невольно пронеслось тогда в мыслях Ксено. Он уже знал, что бледность кожи для японца — признак аристократии, но сидящий перед ним юноша если и был сыном знатного человека, то точно не мог оказаться тут, в ночи, на окраине рыбацкой деревни, застряв между Итосимой и Фукуокой в убогой хибаре.       Оборвав проповедь посреди сказания о Вавилонской башне, Ксено протянул юноше последний хлеб. «Ты ведь голоден, — попытался найти способ начать разговор Ксено, — на пустой желудок беседы о Боге не в радость, на, поешь». Юноша осторожно, как дикий зверь, почти невесомо высвободил спрятанные в рукавах юкаты руки, потянулся к хлебу и так же медленно забрал его. Ел он аккуратно. Ксено ожидал невоспитанной дикости, но сама королева Испании подивилась бы подобному изяществу. Юноша не проронил ни крошки, откусывая от хлеба такие маленькие кусочки, что даже и непонятно было, правда ли он ест или только прикладывает пищу ко рту.       А когда юноша сказал тихое, почти шелестящее «спасибо», Ксено окончательно убедился в том, что перед ним сидит не обычный человек. На вопросы о том, откуда юноша пришёл и не нужна ли ему помощь, Ксено получил лишь спокойную улыбку. К утру Ксено всё-таки выведал, что его собеседник родом из далёкого севера, что он привык даже к сильным морозам, что он девятый сын в семье, которому на роду написано страдать (девять «ку» в японском языке — омофон слова «страдание») и что ушёл он из отчего дома на десятую весну. Сейчас началась седьмая зима, как он отправился на юг. Весь скудный рассказ Ксено не покидала мысль, что это невообразимо малая часть того, что на самом деле произошло в жизни юноши. Он казался моложе и старше своих семнадцати одновременно. Худые кисти, нежная шея и нечеловечески мудрые глаза.       Невозможно отвести взгляд.       «А что было дальше? Потом, когда люди достроили башню до неба?»       Такой простой вопрос, но никогда ещё Ксено не желал донести слово божье до другого столь страстно.       Утро застало внезапно.       Ксено не заметил, как заснул. Рядом тлели угли, первые лучи солнца протекали сквозь дырявую крышу лачуги вместе с туманом, тело сковал лёгкий озноб, но разум был чист и спокоен. Ксено чувствовал себя выспавшимся, как если бы и не рассказывал до раннего пения птиц события всех сорока лет хождений Моисея по…       Юноша! Где юноша?       Ксено приподнялся и оглянулся.       Никого.       Ни следа.       События вчерашней ночи показались миражом. Столь чётким и явным, что Ксено тут же бросился проверять пожитки.       У него всё ещё оставалась последняя лепёшка.       Ксено разочарованно выдохнул.       Сон. Это всё-таки был сон.       После молитвы и завтрака Ксено продолжил путь. В Фукуоке его ждала тёплая еда и старые знакомые — генерал Снайдер должен был уже давно доплыть до противоположного конца Кюсю, поэтому стоило поторопиться.       В черту города Ксено вступил за полдень. Было тепло, на улицу высыпали толпы, и это откровенно мешало. Каждый встречный считал своим святым долгом проявить к Ксено интерес.       «А! Это же!…»       «Да-да! Он же!.. Точно! Из этих!»       Вечный шёпот за спиной, быстро прячущиеся взгляды, стоит Ксено повернутся на говорящих, — всё это стало неотъемлемыми атрибутами жизни европейца в Японии.       И предрассудки.       Тонны предрассудков.       «Говорят, они могут создать гром одним движением руки!»       «Ой, мамочки!..»       «А ещё, у них под одеждами прячется настоящий хвост!»       «Десять! Их десять! И каждый от разного животного!»       И самое нелепое:       «Они могут соблазнить даже самую верную жену!»       «И не только жену!..»       К такому «радушному» приёму Ксено бы уже давно привык, его никогда не пугало внимание, но японцы умудрялись лезть в пространство особенно навязчиво. Тяжело переносящий невежество Ксено тратил уйму сил, смотря ровно вперёд, сдерживаясь и продолжая путь в центр. Всё потом. Сначала надо предстать перед главой города и найти генерала Снайдера, а потом на каждого жителя этого проклятого места падёт кара небесная.       Простите.       Благодать божья.       Игнорируя бесстыдный гомон, Ксено почти дошёл до замка, и только за несколько метров до ворот он вдруг почувствовал, что… Что-то не так. Что-то… Изменилось. Шёпот за спиной исчез. О Ксено больше не говорили. Но и долгожданной тишины тоже не было. Наоборот, где-то, как океан в шторм, бушевала толпа. Ксено оглянулся. Шум шёл с главной площади.       А над площадью…       В нескольких ярдах, на тонкой верёвке, натянутой меж двумя столбами, танцевал канатоходец. И танцевал он так легко, так уверенно, словно и не он это, а порыв ветра поднял чью-то юкату, закружив над головами. В воздухе пахло восхищением и цветами. Как будто началась весна. Как будто ангел спустился на землю. И не было ни одного человека, не прикованного к танцору. А танцор улыбался и, кажется, дарил свою улыбку всем, но глаза его, полуприкрытые, сосредоточенно смотрели в пустоту. Лишь на мгновение он позволил себе оглянуть толпу, и тогда их с Ксено взгляды встретились.       Юноша из снов оказался реальностью.       Горький дым лезет в лёгкие. Ксено глотает его, как утопающий воду. Кашель разрывает тело, но боль не чистит душу.       Она проваливается в грешную пустоту.       Огонь уже лижет пятки.       Догадайся тогда Ксено уйти, убежать, скрыться на другом острове, заставить генерала Снайдера срочно отплыть обратно в Голландию — может, у него и был бы шанс. Но ни тогда, ни после Ксено не сделал ничего для своего спасения.       Он твёрдо решил остаться и заполучить этого юношу себе в приход.       На шум выступления явился сам глава города. Он выглядел недовольным, ещё бы, устроили гвалт посреди бела дня, но стоило увидеть танцующего, и его лицо разгладилось. Вместе с главой стоял и генерал Снайдер, но пока юноша не закончил смертельную пляску над пропастью, Ксено не подошёл к ним. До последней секунды он наблюдал, как сумасшедшее бесстрашие превращается в бессмертную красоту.       Покой мыслям удалось вернуть лишь к ночи. После долгого ужина, пустых бесед и обязательной церемонии купания, сначала казавшейся Ксено глупой, а сейчас, пожалуй, единственной достойной, чтобы привезти в Европу, Ксено наконец сбежал в свою опочивальню и погрузился в молитву. Сон опять не шёл. Луна билась о створки сёдзи, приглашая на ночную прогулку.       Бесшумно ступая по тёмному саду внутри замка главы города, Ксено дал волю мыслям. Он даже не заметил, как дошёл до небольшого озера. В его чёрных спящих водах отражалось чистое, усыпанное неисчислимым количеством звёзд, небо. Воистину, подобное величие мог создать только Бог.       Прохладный воздух бодрил.       Пахло цветами.       Где-то вдалеке зашуршали полозья дверей, раздались мягкие шаги. Ксено обернулся на звук и чуть не охнул — со стороны дома главы города в сторону озера шёл он. Юноша. Под светом луны его и без того бледная кожа стала совсем мертвенной, но даже в сумраке ночи его глаза блестели огнём жизни. Ксено понимал, что за деревьями, в чёрной рясе, его не видно, но скрываться, как вор, — недостойное поведение. Ксено сделал шаг и вышел из тени.       Юноша вздрогнул.       Быстро пытаясь придумать причину своего внезапного появления, Ксено посмотрел в небо и улыбнулся: «Луна сегодня красивая, не правда ли?»       Юноша наклонил голову.       «Красивая, — наконец прошептал он, подхватывая улыбку. — Такая красивая, что умереть можно».       В ту ночь Ксено узнал, что юношу зовут Асагири Ген. Точнее, это был его актёрский псевдоним, а настоящее имя осталось дома, на севере, чтобы злая судьба потеряла след. Ещё Ксено узнал, что Ген не просто актёр, но и предсказатель, и даже врачеватель. В прошлом году он вылечил дочь главы города от страшного недуга, с тех пор ему всегда разрешено жить во дворце как почётному гостю.       Но на вопрос, почему Гена не было на общем ужине и что он делал посреди ночи в комнате главы, тот одарил Ксено лишь многозначительной усмешкой. Такой же, какую Ксено получал в детстве от своих учителей вместе с обидной фразой: «Потом поймёшь, когда вырастешь». И снова утро. И снова день. Ксено ощущал невероятный прилив сил. Разрешение на паству было получено, исповедь генерала Снайдера и его подчинённых выслушана, грехи отпущены — не было такой проблемы, с которой бы Ксено не справился. Днём дела, вечером молитва, ночью ставшие негласным правилом беседы у озера с Геном. О Боге, о любви… Особенно о любви. «Звёзды, деревья, вода, мы с тобой — это всё любовь, Ген, ты понимаешь?»       А Ген кивал. Кивал и легко улыбался.       Никогда ещё Ксено не говорил так много о том, сколько Бог создал добра.       Горожане, как смиренные агнцы, стали приходить по воскресеньям на мессу, глава уже всерьёз обсуждал принятие католичества и поставки боеприпасов с Голландией, дело близилось к завершению.       Начиналась весна.       На праздник плодородия расцвела сакура, бесконечный ветер шумел в молодой листве, напевая мелодию пробуждающейся ото сна природы. Ночи стали теплее. А в душе у Ксено разгорался пожар.       Ксено не понимает, почему ещё в сознании. Воспалённый мозг кричит о боли, и Ксено кричит с ним в унисон. Обрывки молитв смешиваются с тут же испаряющимися от жара слезами и искрами огня.       Ксено горит.       Но это ничто рядом с тем, как он сгорал тогда.       Ген задерживался. Была такая же яркая луна, как и в их первое свидание. Ночь уже спустилась на кроны деревьев, воды озера потемнели, но прошёл час… Начинался второй… А Гена всё не было. Смутное беспокойство охватило Ксено. Вдруг что-то случилось? Вдруг Ген в беде? Что если он нуждается в помощи? Надо было срочно что-то делать. Искать Гена. Надо было идти! Но куда? К дому главы города! Точно! Ген всегда приходил с той стороны.       Ксено, бесшумной поступью привыкшего к гулким каменным полам священника, подошёл к дому.       Запах цветов вскружил голову.       В доме раздавались голоса, тихие, еле различимые. Ксено подкрался ближе — ничего не слышно. Только шёпот и, кажется, смех. Но створки сёдзи были приоткрыты, пуская в комнату свежий ночной воздух.       И Ксено рискнул. Заглянул внутрь.       Это была ошибка.       Вечно бледные щёки Гена горели румянцем. Плечи, грудь, живот… Юката сползла на бёдра, не скрывая ничего. Ни натянутых мышц под тонкой кожей, ни стройных ног, обхвативших талию главы города, ни…       Ксено отскочил и зажмурился. Сердце стучало в ушах набатом, отбивая ритм страха и греха. Ксено не верил в происходящее. Ксено не мог представить, чтобы Ген — его нежный и чистый Ген — мог так поступить! Предать его! Предать Ксено! Всё это время!..       Ксено открыл глаза, медленно выдыхая. Это кошмар. Сейчас он проснётся и окажется, что это был кошмар. Но ни щипки, ни пощёчины — ничего не приводило Ксено в чувства.       В доме раздался шум и громкий смех. Ксено замер, не зная, бежать ли ему куда глаза глядят или ворваться в комнату со святым огнём, чтобы спалить всё к чертям собачьим! И главу. И его дом. Весь город! Ксено готов был сжечь каждый дюйм этого проклятого мира, лишь бы очистить душу Гена. Они его заставили! Конечно, они его заставили! Бедный мальчик!       Ксено выпрямился и гордо расправил плечи. Да. Он единственный, кто может спасти Гена. Да. Он сделает это сейчас. Да. Он священник ордена иезуитов, он проделал огромный путь, и он здесь, чтобы искоренить ересь. И его никто, никогда не остано…       Из приоткрытой сёдзи Ксено снова увидел Гена. Теперь он сидел сверху, юката окончательно была сброшена и кинута в дальний угол. Его точёное тело дрожало от страсти, по щекам текли слёзы. Он медленно приподнялся, однако глава города вдруг схватил Гена за бёдра, силой заставив вернуться. Раздался вскрик. И этот вскрик разорвал сердце Ксено. Он застыл, не в силах подойти ближе. Происходящее было… Слишком. Слишком красиво. Слишком пламенно. Слишком…       А потом Ген посмотрел прямо на Ксено.       У Ксено отнялись ноги.       Но вместо того, чтобы испугаться, прикрыться, на худой конец, закричать, Ген только озорно улыбнулся, закатил глаза, напрягся и протяжно застонал. В тот момент Ксено понял: Гена никто не заставлял.       О не-е-ет.       Ген сам хотел этого.       Каждая следующая ночь проходила в мучениях. Каждый следующий день приближал Ксено к сумасшествию. Сухой шелест подползающей агонии отравлял рассудок. Ксено перестал спать, потому что сон больше не дарил блаженного беспамятства. Сон превращался в кошмар, где нежный смех Гена, его глаза, его улыбка — всё это лишало разума. Хотелось остаться там, в царстве Морфея, забыть о Боге, забыть о жестоком мире, который он создал… Просто забыться.       Отдаться.       Но Ксено так просто не сломать. Огонь праведного гнева тянул его вперёд, с каждой прочитанной молитвой разгораясь сильнее. Нечестивые варвары, сейчас вы узнаете на что способна карающая десница божья!       Сначала он подговорил генерала Снайдера повременить с договором о поставках, потом собрал всю верхушку города и запер её в церкви, а дальше… «Пора поговорить с вами о Рае и Аде, дети мои», — Ксено достал из мешочка в рукаве несколько щепоток пороха и кинул на ближайший факел. Зал озарили вспышки, раздались взрывы, люди закричали. «Страшно вам? Страшно?! А это лишь жалкие крохи того, что вас всех ждёт!» Проповедь Ксено читал с пристрастием, во всех красках описывая муки адские. И всё равно, пока он метал гром и молнии, рассказывая о пустыне, полной небесного огня, Ксено искал среди прихожан чёрные глаза Гена. Глупо. Как же это было глупо!       Вышел Ксено из церкви разъярённым — проповедь не принесла душевного спокойствия. Он читал её несколько часов, не заметив, как день сменился вечером. Луны на небе ещё не было. Как и звёзд. Собирались тучи. Ксено вдохнул пыльный воздух, уловив тонкие нотки цветов.       Ген был тут.       Ноги сами направились к озеру. Еле разбирая путь в темноте, Ксено добрался до места и наконец встретился взглядом с тем, кого ненавидел больше всех в этом проклятом мире. С тем, чьё спасение стало единственным смыслом жить.       «Пожалуйста, — Ксено упал на колени и сложил руки в жесте мольбы, — откажись от этого. Я не переживу, если Ад заберёт тебя. Дьявол не достоин владеть твоей душой. Пойдём со мной, умоляю… Умоляю…»       Это было последней каплей. Ксено взвыл, закрыв лицо ладонями.       Нежные пальцы коснулись его головы.       «Ад ближе, чем ты думаешь», — почти неслышно прошептал Ген.       А в Ксено что-то оборвалось. Ухнуло в пучину. Умерло. И умирало оно каждую секунду тягучего поцелуя, в который Ксено поймали.       Первые капли дождя ударились о землю, ещё несколько упало в озеро, зашумело в листве… Мгновение — и ливень оглушил весь мир. Но даже так Ксено слышал каждый хрип Гена, чувствовал, как под пальцами бьётся сердце, видел, как последний всхлип растворяется в пропахшем чёртовыми цветами воздухе…       Ген замирает.       И больше не двигается.       Ксено убирает руки с его шеи.       Смеётся.       И сквозь смех читает молитву за упокой.       Той ночью Ксено убил бога.       Тело он прячет в озере, утопив его с помощью верёвки и камней. Себя Ксено топит в молитвах и аскезе. Он окончательно сходит с ума: сон теряет смысл, еда вкус, а от воды тошнит. Генерал Снайдер пытался хоть как-то привести Ксено в чувства, понять, что произошло, но кто он такой? Дурак! Забыл, с кем имеет дело! Только бог может принять исповедь раба своего, но нет больше бога, нет!       И почему-то никого в городе не интересовало, куда пропал Асагири Ген.       «Потому что я никуда не пропадал».       От знакомого голоса кровь стынет в жилах. Ксено поворачивается и видит его — Гена — сидящего прямо на алтаре и скромно заправляющего седую прядь за ухо.       Он должен быть мёртв!       На немой вопрос Ксено получает чёткий ответ:       «Я же говорил, Ад ближе, чем ты думаешь».       Ксено выбегает из храма, несётся прямо к озеру, заходит в него по пояс, ныряет, ищет… Но находит только тину, верёвки и камни. Испуганные рыбы мечутся вокруг, открывают свои бездонные рты, глотают поднявшуюся муть, и Ксено ощущает себя так же. Слепой тварью в песчаной буре.       Ему нечем дышать.       Генерал Снайдер успевает вытащить Ксено до того, как тот захлебнулся в воде.       В лихорадочном бреду, сквозь кашель, Ксено рвётся обратно, но его крепко держат, не пускают. Ксено умоляет генерала Снайдера пойти с ним, он говорит что-то о теле, которое надо найти на дне озера, но мольбы остаются без внимания. Генерал списывает всё на болезнь и игры надорванного разума. Ксено уносят в дом и приставляют охрану.       От него же самого.       Ксено мучают видения. Сны сочатся из яви, демоны скачут по стенам, смеются… Холодно. Как в последнем кругу Ада холодно. Ксено бьёт озноб, он кричит на родном языке о своих грехах, рыдает, зовёт палача и епископа, мать и учителя… На голову ложится горячая ладонь, кто-то стирает слёзы, невесомо касается губ. По телу разливается тепло. Крики утихают.       И, кажется, Ксено чувствует под пальцами мягкость шерсти.       Утром к Ксено вернулась ясность ума. И тогда он понял: это последний шанс. Ксено встал, убедил охрану, что с ним всё в порядке и принялся к приготовлениям. Завещание было коротким: несколько строк-наставлений брату Арсену, оставшемуся в Нагасаки, две фразы генералу Снайдеру: пожелание будущих побед и удачно выдать сестру, прекрасную Шарлотту, замуж, исповедь… Ксено пишет её на латыни. Чтобы никто, кроме других священников, не прочитал.       В глубине души Ксено надеется, что письмо потеряется по пути из Японии в Голландию.       Пишет Ксено сбивчиво, зачёркивает, переписывает, снова зачёркивает. И чем дальше он пишет, тем больше это похоже на попытки оправдаться, но это не так! Ксено знает, что его грех невозможно искупить, и что после Страшного суда его душу отдадут на корм Дьяволу.       Если Страшный суд, конечно, будет.       За одно только это «если», Ксено ждёт геенна огненная.       «Не ждёт, — шепчет Ген в левое ухо, — у меня на тебя другие планы».       Ксено чувствовал, что опять начинает терять рассудок.       Стенли не успел. Он стоит рядом с изжегшем себя пепелищем и грустно смотрит на обугленную плоть его… Друга? Отца Уингфилда правда можно было назвать другом. Они вместе проделали большой путь, подчинили немало людей — аркебузой и словом они ставили на колени города, о, сколько же в отце Уингфилде было мудрости и силы!       И как мало осталось в посмертии.       Нельзя было верить ему, нельзя было успокаиваться, даже когда казалось, что лихорадка отпустила.       Стенли не понимает, что произошло.       Письмо брату Арсену Стенли послушно отправляет в Нагасаки, оставленное лично ему завещание читает бегло, без интереса и тут же рвёт. То же самое Стенли делает и с запечатанной исповедью.       Останки хоронят за церквью без отпевания и креста. Иронично, но некому было отправить отца Уингфилда в последний путь. Да и кто согласится провести святой ритуал над самоубийцей? Стенли до последнего отказывается признавать произошедшее. Подумать только, так искренне верить и совершить подобное…       Помня о последней воле отца Уингфила, Стенли решает осмотреть озеро. Может, это даст хоть какую-то зацепку? Он входит в прохладную воду, ищет, сам не зная, что, ныряет, на ощупь изучает каждый дюйм дна — ничего. Стенли выныривает и хмурится. За спиной раздаётся тихий смех.       Стенли поворачивается. На берегу сидит черно-бурая лисица.       А в воздухе витает запах цветов.