Is It wrong?

      Волосы чёрными волнами, как в логове одного из четырёх Бедствий, стекают вниз. Демоническая и такая нежная ухмылка на тонких бледных губах. Взгляд его хитер и остер, как самый острый меч в коллекции Небесного Владыки.       Чернота радужки завораживает, так ярко выделяется на фоне белоснежной кожи. Он весь — как кружева блестящего снега морозным утром. Он — как свежая, алая-алая горячая кровь на этом снегу. Он — как чёрные ветви голых, замерзших, заснувших деревьев. Он серебрится, как самая прочная сталь.       И он так дьявольски, дьявольски красив.       В пафосе красных одежд скрыта красота его души, от которой, он говорит, "мало что осталось, Гэгэ".       Он часто говорит это и усмехается так... невероятно. Так блестяще... Так прекрасно.       Длинные, цепкие пальцы рук у него обычно расслабленны и ленивы. Острые ногти на них никогда не причиняют вреда, но все ещё выглядят опасно. Опасность эта — приятная. Она стоит тёплым, греющим узелком в солнечном сплетении. Опасность эта заставляет сердце биться в два раза быстрее, а иногда, напротив, пропускать удар.       Опасность эта пьянит. Это такое приятное опьянение, когда лишь немного кружит голову и непозволительно развязывается язык.       Голос его — точно самый приятный и дорогой бархат. Глубокий, чуть низковатый, но не так, чтобы слишком, и когда он смеётся, становится удивительно звонким. Голос его такой тёплый, что даже в самую ужасную непогоду, услышав его, можно почувствовать жар.       Ресницы его слегка подрагивают, когда он переводит взгляд, а острые брови, словно стрелы, всегда слегка изгибаются, когда он видит то, что его интересует.       Се Ляню в глубине души очень нравится, что брови его изгибаются, когда он смотрит именно на него.       Сотканный из серебра и истинной красоты, он часто говорит, что грязный, слегка опустив взор, как бы выпрашивая комплимент, заставляя несогласно мотать головой.       Демонически красив — это ещё не значит, что грязен. Хуа Чэн на самом деле чище всех на свете.       У него длинные, стройные и сильные ноги, голени, обтянутые чёрной кожей сапог, и когда он ступает, его шагов почти никогда не слышно.       У него ласковые руки. У него такие красивые глаза. И у него такие мягкие, мягкие губы.       Неземное очарование, притягивающее к себе и не дающее выхода. Се Лянь не виноват, что попался на эту удочку. Как он мог устоять?       Тем более, он так добр. И так внимателен. Так чуток, так заботлив, он такой защищающий и с ним всегда чувствуешь себя в безопасности.       И он единственный, кто, даже когда весь мир отворачивается, все ещё остаётся с ним на одной стороне.       Должен ли Се Лянь чувствовать себя неправильно, когда касается его губ своими? Когда, не удержавшись, проводит рукой по его волосам, подходя слишком быстро? Когда, прижимаясь к груди Хуа Чэна, чувствует, как под его рёбрами, где-то там, внутри, для него одного и только для него совершенно по-человечески бьётся сердце, которое не должно биться?       Должен ли Се Лянь чувствовать себя неправильно, когда обнимает его, пораженного и вздрагивающего, со спины, признаваясь в своих чувствах?       Должен ли Се Лянь чувствовать себя неправильно, когда ведёт ладонью по его белоснежной щеке, забирая на подушечку пальца длинную ресницу? Должен ли он чувствовать себя неправильно, когда, набравшись смелости, приникает губами к его шее?       А когда поглаживает его по широкой прямой спине, прощупывая сквозь ткань лопатки? Должен ли Се Лянь чувствовать себя неправильно?       А должен ли он чувствовать себя неправильно, когда, тысячи тысяч раз признаваясь ему в любви, целует его в ключицы, когда дыхание его сбивается, когда он цепляется за простыни возле него, когда он нависает сверху, прижимаясь к прекрасному телу?

И если должен, то почему?

      Рука Се Ляня забирается в чёрные волосы, чуть треплет их. Он так красив, когда лежит вот так, и когда всего его можно рассмотреть. Он смотрит на него так преданно и с такой любовью, что Се Лянь, сравнивая это с чувствами от вознесения, понимает, что те — ничто.       Сейчас он чувствует себя лучше всего на свете.       И когда он осторожно, медленно поддевает пальцем черную повязку на глазу, добродушно улыбаясь, и встречается с напряжением и стиснутыми от волнения зубами, то тихо говорит: — Сань Лан, — и голос его слегка подрагивает, — Ты самый замечательный, самый потрясающий и самый красивый. Весь. Без остатка.       И тогда его возлюбленный расслабляется, чуть приподнимая голову.       Разве это неправильно? Разве Се Лянь должен чувствовать себя неправильно, когда, бережно поглаживая бледный шрам на лице самого любимого человека, с трепетом и огромной нежностью целует его?       Почему же это неправильно?       И когда он видит, что Сань Лан закрывает здоровый глаз, издавая тихий, приглушенный стон, обнимая его двумя своими прекрасными руками и прижимая к себе, безмолвно прося поцеловать его ещё, почему это должно быть чем-то неправильным?       Они оба изранены и оба видели так много вещей, которые оставили неизгладимый след на их душе. Но ни когда сотни раз меч пронзил его сердце, ни когда Цзюнь У впечатывал его в стену, из раза в раз спрашивая: "Ты изменишься, Сянь Лэ?", Се Лянь не был один.       Каждый раз Хуа Чэн разделял это с ним. Каждый раз он пытался помочь ему. И каждый раз он старался предотвратить это изо всех сил, невзирая на то, что ставит сам себя под угрозу.       Но сам Се Лянь не всегда был рядом с ним, когда ему было плохо. Но Се Лянь не знал, как тот страдал в одиночестве.       И когда тот в ярости вырвал свой глаз, Се Ляня тоже не было рядом.       Главная красота Хуа Чэна — это его неправильная, демоническая святость.       И этот шрам на его лице — это тоже часть этой святости.       И весь Хуа Чэн излучает её. И душа его на самом деле чище и светлее, чем у кого-либо ещё.       Тогда почему это их любовь может быть неправильной? Многие говорили о том, что это неправильно.       Но теперь, получая ответные мягкие и будоражащие поцелуи в ответ, ему было совершенно все равно на это.       Несколько случайных, невыдержанных движений, Хуа Чэн такой невероятный , когда касается его шеи, притягивая к себе.       Тихий восторг и любовь смешиваются в Се Ляне, рождая ещё одно чувство — страсть.       Разве это неправильно?       И когда Хуа Чэн улыбается ему, стоит принцу коснуться его живота, он понимает, что нет ничего лучше, чем быть с ним. Все вокруг меркнет, и для него остаётся только его дьявольски прекрасный, демонически святой возлюбленный.       И все вокруг перестаёт иметь хоть какое-то значение, когда, спрашивая тихое: "Можно?", он получает ласковый, чуть насмешливый ответ: — Конечно, Гэгэ.       Они видели так много страшных, ужасных вещей, и сотни раз были на волоске от гибели. Его возлюбленный всегда был рядом с ним, когда принц сиял и когда он был на самом дне.       Всегда.       И теперь, Се Лянь пообещал себе, что он тоже всегда будет рядом с ним.       Они двигаются вместе, двигаются медленно, и он покрывает поцелуями все его безумно красивое лицо. Он переплетает руки с его безумно красивыми большими руками с острыми ногтями, которые выглядят так опасно. Он задевает своими ногами его безумно красивые, длинные, стройные, сильные ноги. Он утыкается носом в его безумно красивое белоснежное плечо. Он слышит его безумно красивый голос, такой приятный и такой бархатный...       И это все заставляет любить его ещё сильнее. Ещё больше. Это все сводит с ума, и Се Лянь не хочет противиться этому.       В эту ночь они так нежны и ласковы друг с другом. В эту ночь их души ещё ближе друг к другу, чем когда-либо были.       Так что же в этом неправильного?       Весь мир становится розоватого цвета, когда он двигается в последний раз. Особенно чувственно, особенно глубоко, особенно медленно, и когда его дорогой Сань Лан под ним мягко, блаженно улыбается сквозь стон, поддаваясь их общей заразительной вспышке, Се Лянь чувствует себя так, как никогда не чувствовал.       Словно он не просто вознесся. Словно он стал Небесным Владыкой. Словно весь мир теперь принадлежал только ему. Нет, — ах, — весь мир теперь принадлежал только им вдвоём.       Разве это неправильно?       Се Лянь снова целует его в бледный шрам на лице, чувствуя, как его привычно обнимают за талию.       Нет, в этом нет ничего неправильного.       Шепча комплименты на ухо Собирателю Цветов Под Кровавым Дождём, он ложится рядом с ним, утыкается носом в его грудь. Так воздушно и так хорошо. И хочется лежать так вечно.

И они оба точно знают, что теперь они и будут вместе всю отведенную им вечность.

И в этом никогда не было ничего неправильного.