Палаццо

***

      Белая рубашка спадает вниз по, освещённому свечами и алыми отблесками заката из окна, туловищу. Чужие ладони поглаживают плечи, и капельмейстер невольно прикрывает глаза.       — Тонио, — мягко произносит стоящий за спиной юноша, бесстыдно продолжающий свои ласки. — Ты такой красивый, но твоё тело всегда так напряжено.       Сальери откидывает голову назад, кладя её на мягкую спинку кресла, и смотрит на гения, снизошедшего до него сегодня, снизу вверх. Затем жмурится, прикусив губу, когда ощущает, как тонкие пальцы сжали уставшие мышцы плеч, начиная не слишком аккуратный массаж.       — Вольфганг, что вы сейчас от меня хотите? — просипел мужчина, правда пытаясь расслабиться.       — Ничего из того, что мы бы ещё не делали, — Моцарт улыбается и продолжает массировать плечи любовника, его шею. Под подушечками пальцев чужая кожа теплеет, а тело, хоть и всячески сопротивляясь, постепенно обмякает.       — Амадео, я... — веки очень быстро тяжелеют. Фразу закончить не получается, язык немеет, мысли спутываются в нечто совершенно нечитаемое.       Вольфганг так же прикрывает глаза, чтобы лишь руками чувствовать происходящие метаморфозы в теле Сальери, а затем ведёт пальцами от его шеи к мерно вздымающейся груди, гладит, проводит ногтями под ней, а затем поднимает и легонько щипает в районе ключиц.       Как ни странно, никакой реакции со стороны Антонио на такие действия не последовало, не было даже привычных шумных вдохов.       Моцарт непонимающе хмурится, собираясь уж было недовольствовать, и выжидающе заглядывает в лицо капельмейстеру. Оно казалось необычным: черты заметно смягчились, мимические морщинки, появившиеся слишком рано на лице далеко не старого человека, разгладились, и в целом вид его выражал долгожданную безмятежность.       — Спишь. Мы не виделись лишь пару недель, а вы... — тихо произносит Моцарт с наигранной злостью, пока в собственных глазах бушевал океан нежности и очарованности. — Вы, как всегда, верно, не были спокойны в родной для вас ночи. Но как же у вас так получается? — композитор проводит пальцами по чужим волосам, мягко вновь массирует кожу. — Глупый, глупый Сальери...       Спустя пару минут Вольфганг обходит спящего и, немного подвинув его, садится в кресло рядом, ибо ширина его то позволяла. Он обнимает Антонио, ластясь, и мягко целует его щёку напоследок.       Конечно хорошо было бы уйти, оставить Сальери в одиночестве, а никак не сближаться сильнее, ведь всё, что угодно, могло скомпрометировать их, однако Моцарту всегда было не до чужого мнения, когда дело касалось искусства, коим также являлась и эта любовь. Да, именно эта любовь. Признаваться в ней про себя сначала было несколько тяжело, но потом она настолько сильно вклинилась в мировосприятие и душу гения, что, казалось, без неё жизнь потеряла бы всякий вкус от того, что, в самом деле, любил Вольфганг много что и кого, даже не счесть, любил по-разному, но то чувство, которое болезненно жгло в груди при одном упоминании Антонио Сальери, придворного капельмейстера, интриганта и, в целом, человека с неоднозначной в народе репутацией, совершенно не волновавшей Моцарта, нельзя было сравнить ни с чем. Здесь было и лёгкое ощущение опасности, ведь одно лишь слово Сальери могло разрушить практически всё построенное Амадеем, и желание разгадать самым первым тайну, скрытую под светлыми кружевами и чёрными манжетами, расшитыми серебром. А может и где-то под его смуглой кожей, в груди, которую сейчас поглаживал Вольфганг, или в черепе, куда, чтобы проверить свою догадку, можно было пробраться, лишь преодолев, не захлебнувшись, тёмный омут глаз композитора, обезоруживающий до того всех, кто пытался заглянуть за завесу тайны этого человека. Хотя, быть может, секрет был в том, что секрета не было. Но даже такой простой узнать вряд ли когда-то получится, хоть попыток Вольфганг и не оставит.       — Знаете, вы говорили, — хмыкает юноша тихо, не желая резко будить Антонио. — Что я разрушаю своими работами "палаццо музыкального искусства", воздвигнутый вовсе не мною. Но, если так я смогу волновать вашу душу, герр Сальери, и дальше, то я согласен на репутацию разрушителя, ведь затем своими же руками я готов выстроить новый палаццо, только мой... Нет, только наш. Ты будешь музой и основой, а я, восхваляя это вдохновение, буду создавать новую сложную архитектуру, не взирая на твои хмурые брови и опасный блеск твоих глаз, потому что точно знаю, что твориться с тобой в моменты творения воистину прекрасного, и это единственная разгаданная мной твоя тайна. Но сейчас спите, набирайтесь сил, принадлежа любимому вами забытию, чтобы завтра снова стать лишь моим. Я буду рядом.

***