клубничное заявление

В больнице скучно. Нет, не так — тут неимоверно скучно. Невыносимая тоска, до тошноты. Можно сколько угодно рассуждать о том, что, ну, так надо, это же больница, знаете ли, но вместе с этим невообразимое уныние никуда не денется. Из единственного развлечения тут разве что вон то отделение, кажется, морг, где изредка скучающие ребятки с не столь критичными болячками по ночам катаются на тележках для трупов, ну право слово, очаровательное зрелище, особенно когда их начинают гонять медсестры. Но это там, на территории прямоходящих; тут же — только скорбь и уныние. Особенно когда зудят над ухом всякие… — Это потому что ты еблан, — Мачи как обычно суха в своих выводах. Сидит рядом, на стуле, наматывает прядь на палец. На ней ее любимые спортивки, так и не скажешь, что на сцене щеголяет в костюме в миллион раз краше. — Я не понимаю, о чем ты думал. Ну, то есть отлично понимаю, что ты не думал, но, блин, честное слово. Скажи, у тебя с мозгами не все ок? — Мачи… — Хотя тоже не отвечай, нет у тебя мозгов, у тебя там пустота, знаешь, как в той шутке? Ниточка между ушами. О, она имеет право злиться. Ситуация проста до идиотизма: вот есть работа, вот есть трюк… И не проверенные до конца тросы. Есть ссора с руководителем, очень громкое гав-гав-гав, следом — желание выпендриться, ну, ярость-то, она такая, будоражит, а потом техника безопасности бьет в лицо, такая бам-м-м-м, и все. Ну, для людей его профессии это частый конец. Не буквальный, конечно (но иногда), но профессии точно можно помахать ручкой. Вот так обычно и бывает. Все эти толстенькие книжечки о том, что делать можно и нельзя, они не просто так писаны, вообще-то. Кровью. Впрочем, не его вина, что с тросами выходит такая беда, это вообще-то кое-кто другой недоглядел, и, уж право слово, судебные разбирательства будут долгими и мучительными. Так что мотайте на ус. Хотя лучше не мотайте, не в таких масштабах. А юрист, хуже злющей собаки, на примете у него имеется. Даром, что друзья. Мачи косо поглядывает на одеяло, затем осторожно тянет руку — касается, сначала мягко, потом чуть сильнее давит и ведет пальчиком ниже и ниже, к стопе. Но где-то чуть ниже колена останавливается и выжидающе смотрит — очень пристально, это она умеет. Глаза в глаза. — Ну что? — Что — что? — Чувствуешь что-нибудь? — Я тебе еще тогда сказал, что нет. Час ситуацию не изменит. — Ну-у-у… — Баранку гну. — Как самочувствие вообще? — Так задница затекла, ты не представляешь… — Ой, избавь меня от подробностей о твоей плоскости! Мачи еще раз опускает взгляд вниз. — Я тут поймала одного стажерчика в коридоре, — живо вспоминается названный, Леорио, кажется; протаскивает иногда алкоголь в больничку, не человек, словом, а золото, даром, что тут временно, — он сказал... Ну… Э, хочешь услышать? — Добить меня хочешь. Я понял. — Хисока, это не смешно, — Мачи качает головой. — У тебя ситуация на грани: если врачи не сумеют, то все, можешь попрощаться с ногой. Своей… гладко выбритой… Слушай, тупо, да? Кто бы подумал, что это вообще хоть кому-то пригодится. — О чем ты? — Финкс, когда угрохал в больницу, жаловался, что ему что-то там пересаживали с ноги, какой-то сосудик, и, в общем пришлось ногу брить обычной бритвой, он весь обнылся. А ты прямо находка для врачей: режь — не хочу. Хотя я, конечно, не резала бы… Она молчит некоторое время, смущенная. Иногда оглядывается по сторонам: палата тут общая, народ снует туда-сюда, ковыляет. Некоторые косятся на нее в ответ, ну еще бы: тут, как говорится, самая отменная сосисочная вечеринка, а такая красотка сразу привлекает внимание. А еще она приходит к нему, нему только, тут многие сразу в оборонительную позицию и рычат, мол, ну как же так… Но она все равно такая грустная, прямо плакать хочется — один раз взглянешь только. Но, наверное, повод солидный. Не каждый день тебе угрожают отпилить ногу. Блин, вообще, перспектива так себе, даже без шуток… — Ладно уж, — Мачи поднимается и отряхивает брюки. Затем смотрит на него, пристально. — Будем надеяться, что все обойдется, и ты будешь радовать нас своим раздражающим присутствием еще какое-то время. Не хотелось бы, чтобы ты отправился на раннюю пенсию. Шалнарк сказал, что бороться с бухгалтерией за все выплаты не собирается, ему хватило тех разборок с Уво. Хлопает по плечу, тормозит немного — все же решает не изображать из себя совесть и обнимает за шею, чуть покрепче. Делает этот легкий дружеский чмок в висок, в ответ на который принято кривиться и бормотать «ну ма-а-ам». Шепчет на ухо: — Я серьезно. Чтоб встал на ноги. Или я тебя придушу. — Хорошо, мамулечка. — Не ерничай, пенек, — отстраняется. — В следующий раз принести апельсинчиков? — Это традиция, вообще-то, я удивлен, что ты без них сейчас. В ответ лишь легкое закатывание глазок и смешок. Мачи кивает, прощается еще раз, смотрит — очень взволнованно, на самом деле, и затем покидает палату. На пути сталкивается с тем болтливым стажером, Леорио улыбается ей во все тридцать два, нависая сверху, как башенный кран, затем бочком-бочком — сюда, к кровати. С видом заядлого контрабандиста чуть приоткрывает халат, а там… Ого-ого, а это что за марка? Выглядит недешево. — Крафтовое, — подмигивает. — Только чур после осмотра, а то мне пизды дадут. — Ой-й-й, ну я подумаю. В общем, кроме этих маленьких моментов, делать тут совершенно нечего. Невыносимая скука. Конечно, он и сам дурак, загоняет себя в эту ситуацию, надо было быть осторожнее, но что уж тут жалеть — былого не исправить. Поэтому, все, что остается — только смотреть в окно и размышлять, как здорово было бы сейчас вернуться к нормальной жизни, и там… Скука уходит примерно в тот момент, когда к ним в палату привозят новенького. Вообще, наверное, его должны в другое отделение, которая, ну, для детишек, но там, говорят, все забито — а потому мелкого мальчонку лет шести от роду отправляют к ним, взрослым и солидным дядям, по ночам спорящим, какой кабельный канал сегодня словит взломанная спутниковая тарелка. Ну, то есть все, кроме Хисоки, потому что упаси боже его вообще смотреть кабельное, он человек современный, максимум только новости на фон включить о том, как очередные умники в кожаных кабинетах меряются длиной ракет. Он сначала игнорирует ребенка, потому что не особо любит детей — очень смешное совпадение для (бывшего) циркового артиста — но от обезболивающего развязывается язык, а еще ему скучно, а еще ребенок очень пугается тех самых солидных взрослых дядь… Может, дело еще и в том, что он тут моложе остальных пердунов, поэтому дите это невольно тянется к нему, но, в общем-то, в какой-то момент он открывает глаза после крайне плохого сна — нога мстит за несоблюдение техники безопасности и всю ночь мучает болями — и видит перед собой Лицо. Сначала думает, мол, наверное, это от лекарств с алкоголем, не даром Леорио говорит это дело не мешать, но нет, Лицо вполне настоящее, потому что в какой-то момент его узнает. Ну да, мелкий пацан. Одна рука у него в гипсе… Мальчишка смотрит на него крайне пристально. Э… — Можешь открыть? Пожалуйста-а-а. В руках у него какая-то таинственная банка. Хисоке, в общем-то, все равно, поэтому он просто пожимает плечами и с ловкостью заправского открывателя банок вскрывает поганый предмет. На работе таким практикуются в основном трое, но если идет выступление, то на виду обычно либо он, либо Увогин. Внутри — шоколадная паста, мальчишка смотрит на нее некоторое время, затем протягивает Хисоке. — Хочешь? — Это тебе мама купила? Не надо. — Тетя, — мальчонка запускает ложку в банку и следом сразу в рот. — Сказала для хорошего настроения. — Твоя тетя мудрейший человек… — Что такое «мудрейший»? — Это значит, она очень умная. Некоторое время ребенок думает над новым выученным словом, катая его на языке туда-сюда, затем вновь смотрит в глаза. Он похож на лесного зверька, чем-то очень отдаленно, и от этого смешно. Было бы еще смешнее, если бы нога так не болела, но не все в этом мире ему подвластно, нет, к сожалению, не все… Наверное, ему тут еще скучнее, чем самому Хисоке — он ребенок, а ровесников тут нет; у него самого хотя бы есть Леорио со сплетнями о медсестрах и пивом, а у этого клопа? Только шоколадная паста. Видимо, такой диалог вызывает в нем отклик, какой-никакой, и мальчонка садится на кровать рядом. Он совсем легкий, ну еще бы, для пятилетки, но глазенки-то как сверкают… Скорее всего до этого он клеится к другим пациентам тут, но тут одни старперы, которые разве что угостить апельсином могут, это вам не общение. Поэтому пацан находит новую жертву. Тычет себе пальцем в грудь. — Меня зовут Гон! Меня укусила соседская собака, поэтому я тут. — Очень приятно, Гон. — А ты-ы-ы? Сначала он размышляет, называть ли имя, не дай бог мальчишка фанат, это же сплошная головная боль… Потом думает, что поц слишком маленький, чтобы запоминать лица артистов, плюс он обычно где-то там, на высоте, и его лицо знает разве что кадровик, который каждый раз пытается вынудить его прийти подписать документы вовремя. Потому представляется. Гон рядом дрыгает ногами, смотрит по сторонам, затем — вниз, на одеяло. Сразу куксится. О нет, успокаивать детей — такая морока… — А что с тобой случилось? «Я наебнулся с высоты в пять метров», — очень правдивая грустная история, пускать слезу здесь. Но Гону… опять же, пяток лет, если при нем выругаться, то его очень мудрая тетя придет и лично придушит Хисоку, а потому он просто отвечает: — Упал. — Ой, я тоже один раз упал! С дерева. Тетя очень кричала… Но зато у меня тогда выпал первый зуб! Солидный парень, в общем. — Не мама? — Мамы нет, — простецки отвечает Гон, словно нет в этом ничего такого. — И папы. Разбились. Оу… Неожиданно удивительное равнодушие со стороны пятилетнего ребенка, хотя? Это же дети. У них все эти… принципы морали и эмпатии только-только развиваются, так что он, вероятно, просто еще не осознает всей трагедии. Но Гон довольно четко произносит — разбились, так что знает, что мертвы на все сто. От этого даже как-то грустно, что ли? Хисока не из тех ребят, что работают с детьми, ему не по себе от таких… заметок. Поэтому он думает, что же сказать дальше. — И ты живешь с тетей? — И с бабулей! — Наверное, сейчас они кричали еще сильнее, чем когда ты упал с дерева. Гон усиленно кивает. — Очень испугались, когда меня отправили в эту палату. Долго ругались с докторами. — Ну, еще бы, тут только скучные люди, а тебе надо ко всякой мелочи. На него задумчиво смотрят. — Но ты не скучный… — Это ты так думаешь, я супер скучный. — Докажи, — упрямится ребенок. Что?.. Что доказать? Что он скучный? Хисока выпадает в осадок — перед ним ставили множество нереальных задач, вроде проникновения в офис отдела кадров и аккуратного избегания руководителя, который жаждет его подписи на приказах на отпуск, но эта? Что-то новенькое. Он стопорится, на минуту, затем пожимает плечами. — Вот видишь? Я настолько скучный, что не могу даже придумать доказательства. — Ты не выглядишь скучным. — Это потому, что я… э-э-э… Сейчас надо выдумать что-то такое, что ребенок точно оценит и отстанет. Хисока размышляет, что бы такого ляпнуть, но голову не посещает ничего лучше мысли «на самом деле я просто несколько рептилий в человеческом костюме» (что его явно заинтересует), поэтому он сбалтывает вторую лучшую мысль, какая его только посещает. Возможно, в этом и заключается его ошибка, но в ту секунду Хисока об этом даже не думает. — Я писатель? Ага. Всех этих унылых взрослых книжек. Он думает, что Гона это мгновенно спугнет — логично, если он живет с тетей и бабушкой, то, наверное, те читают эти невероятно однотипные женские или детективные романы, в которые тот наверняка заглядывал, но ничего не понял. Хисока сам был таким в пору бытия малявкой — только вместо подобного мать читала экономические трактаты, что привило ему аллергию на бухгалтеров на добрые тридцать лет его жизни (прости, Пакунода, но это все еще так). Но нет. Ошибается. Глаза Гона загораются ярче, потому что из всего сказанного он выделяет только одно: — Ух ты, писатель! Бля-я-я, спасите-помогите… — А расскажешь что-нибудь интересное? — ребенок заглядывает ему в глаза с такой надеждой, что не отступить, настоящая ловушка. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! А то тут так скучно, и даже поговорить не с кем… Обычно Хисока жесток в отношении с другими людьми — то есть, может без зазрения совести послать нахер, это святое, вон, спросите у босса, Куроро регулярно получает дождь из хуев (взаимно, взаимно), но перед ним ребенок… Пятилетка, которого отправляют в палату к взрослым, где у него из развлечений — разве что шоколадная паста. Тетушка его праведно гневается, тут некоторые через слово ругаются, а они сюда вот этого клопа. Впрочем, больничные мутки — не проблема Хисоки, у него другая, более весомая, сидящая перед ним с заискивающим выражением лица. Ну, вот и что тут сделать? Он же не может сказать ему «кышь», еще расплачется… Поэтому Хисока сдается: грандиозное поражение, позор. Увидь это Мачи, засмеяла бы. Вскидывает руки, вздыхает, затем смотрит на Гона еще раз — тот обращается в слух, и шутливо фыркает: — Ну и что ты хочешь услышать? — Не знаю… Что-нибудь веселое? Приключения! — глаза Гона загораются, но потом он опасливо сжимается: — Ты же такое умеешь, да? — Ну, наверное, умею… Ох, блин, ну и запросы… Придется напрягать мозги, чтобы выдумать что-то веселое для ребенка. В чем он не спец. У Мачи с детьми в миллион раз лучше общаться выходит, у нее там, кажется, племянница имеется, а Хисока? За последние десять лет самой молоденькой, с кем он общался, была студенточка из местного дешевого университета, которой срочно требовалось развлечься на вечеринке и поделиться кислотой. Разные уровни, понимаете ли. Он ерзает, пытаясь устроиться поудобнее; нога все еще болит, но сейчас, под обезболивающим, не так сильно, как ночью. Черт, будет реально обидно, если ему отпилят ногу. У него были планы на будущее, но теперь все это как-то прозрачно. Но он быстро глотает обиду, потому что никакого отношения к ребенку рядом она не имеет. Его, вон, самого собака покусала. Собака… Какие-то идеи формируются… — Это история про мальчика по имени Гон. Ты слушаешь? Тот моментально выпучивает глаза. — Его зовут, прямо как меня?! — Да… — Хисока задумывается. — И ему одиннадцать лет. Ну, наверное, детишки любят, когда их герои немного постарше, да? — Но эта история начинается, когда ему всего… пять. Он заходит в лес на далеком зеленом острове, где живет, и там встречается с ужасным… э… лисомедведем? — он косится в сторону, где один из пациентов читает журнал с огромной чау-чау на обложке. — Очень неосторожно заходит на его территорию, когда у лисомедведей рождаются щенки, и вот, его атакует самка, заносит когтистую лапу… История — чистый воды импровизация, абсурд. Все события выдумываются на ходу. Хисока не самый хороший рассказчик, но в юности он смотрит «Клубничное Заявление» и даже вступает в университете в кружок любителей митинговать по любому поводу, поэтому с сочинением всяких бредовых историй у него полный порядок. Но, видимо, Гону все равно хватает, потому что он слушает эту историю про лисомедведя, внезапного спасителя Охотника и правду, что умерший отец на самом деле отправляется в приключения, с открытым ртом. Что-то переспрашивает, иногда, но, в целом? Мальчик Гон из параллельного мира ловит самую большую рыбу из озера и получает разрешение от своей тети на то, чтобы принять участие в Экзамене на Охотника; и отправляется в путешествие. На корабле, попавшем в шторм, он встречает новых друзей, которыми выступают… Э… В это время в палату входит Леорио с контрабандой уже другому пациенту, и Хисока щелкает пальцами. — Очень жадный Врач с золотым сердцем, который хочет помочь всем после гибели друга, и… Ну… жаждущий справедливости Мститель… э… у которого убивают всю его семью жестокая банда воров. Ну, это, конечно, драматизирование. Образы берутся из окружения сами: Леорио очевиден, а в основу мстителя ложится Курапика, из инспекции, который ебет Куроро местами только так за всякие нарушения техники безопасности. Хисока не слишком задумывается о направлении: рассказывает о том, что первое приходит в голову: про шторм, лисиц-оборотней, затем про экзамен и соревнование на бег. В образ гнусного Охотника На Новичков ложится один из местных обывателей, главная крыса на районе, Экзаменатора — один из врачей с неимоверно дурацкими усами. А еще, конечно, хорошей истории нужен друг-ровесник — так рождается Маленький Ассасин — и соперник. И вот, перед Гоном предстает Фокусник… — Клоун! — Гон широко распахивает глаза. — Волшебник. Фокусник. Не… — Но ты сказал, что он в гриме! Значит, он клоун. Хисока поджимает тонкие губы и угрожающе щурит глаза. Кто бы подумал, что профессиональная гордость сейчас заиграет? Он собирается возразить, потому что нет — не клоун — но… Боже, это пятилетка. Поэтому обреченно отмахивается; пусть Гон думает, что думает. Мальчишке явно до безумия интересно, поэтому он тут же пулеметом выпаливает: — И как его зовут? — Э… — Хисока! Пусть его зовут Хисока! Нет, он точно издевается, эта козявка. — Потому что он круто-о-ой… — тянет Гон, впрочем, загибая палец. — И у него должно быть крутое имя. Ну, тут такой аргумент, не поспорить. Хисока вздыхает, надсадно — ему самому участвовать в этой истории не особо хочется, но выбора нет. Гон решает за него, он — главный герой, а потому историю пишет именно он. История соперничества рождается сама, дальше — экзамен, испытания, например, готовка суши (Гон понятия не имеет, что это такое, весьма удобно). Прочие мелочи… Но вот уже близится вечер, скоро придет Леорио с симпатичными медсестрами, поэтому настает момент прерваться. Да и Хисока банально устает — столько говорить. Экзамен заканчивается, но Маленького Ассасина забирает домой его большой и страшный Старший Брат… — А что дальше? — скулит Гон. — Дальше — перерыв, — тяжело вздыхает Хисока и откидывается на подушки. Черт, кто бы знал, что рассказывать сказки так сложно. Он прикрывает глаза, всего на мгновение, но чувствует, как чужие пальчики вцепляются в запястье — ребенок смотрит ему в глаза, требуя ответа, и Хисока дает честное — он уже жалеет, признаться — обещание рассказать остаток истории завтра. Он понятия не имеет, что рассказывать дальше, думает, что Гон отстанет — история-то завершается, а персонажи — просто яркие образы, но мальчишке нужно еще и еще… Но здесь скучно, а еще у него все болит, и он зол — что ногу, возможно, придется под нож. Однако это не смысл срываться на невинном ребенке, да? Он треплет пацана по волосам и говорит, что отдохнет. Засыпает быстрее, чем переговаривает с Леорио о новой заначке и лишней дозе обезболивающего; и во сне ему видятся зеленые джунгли, кровавые бабочки и ворованные значки, смешивающиеся в кислотном водовороте… В день посещения Хисока успевает рассказать немного: только про спасение Маленького Ассасина из дома его страшного Старшего Брата — приходит гость, с которым ему требуется переговорить. Гон насупливается, конечно, ему любопытно, но он смышленый малый, а потому лишь кивает — и уходит в сторону, когда к кровати с другой стороны подходит высокая тонкая фигура в строгом костюме и с длинными черными волосами. На фоне кто-то присматривается вновь, думая, дескать, очередная красоточка, но затем спешно отворачивается, потому что это — очевидно, мужчина. Иллуми странным взглядом провожает Гона (тот наверняка с нетерпением ждет тетю), затем его непроницаемый взгляд моментально падает на Хисоку. — Я думал, ты ненавидишь детей. — Отвали. Не видишь? Я теперь отец-одиночка. Прояви уважение. Шутку тот воспринимает стандартно — чуть щурит глаза, что на языке такой невыразительной воблы, как Иллу, значит улыбку. Он легким движением подцепляет стул и садится рядом, затем опускает взгляд вниз, на искалеченную ногу. Задает стандартный вопрос — ну как — и от этого хочется взвыть и схватиться за волосы, потому что ну, сколько уже можно. Каждая срань сюда приходит и спрашивает. То ли дело Гон — ему вообще плевать, только историю расскажи. На фоне этой жалости ощущение просто десять из десяти, непередаваемо. — Болит, окей? — Это хорошо, — сухо замечает Иллуми. — Значит, нервы ты себе не убил. Есть шанс на выздоровление. Он копается в кейсе, аккуратно достает какие-то бумаги; дает прочитать. Хисока оглядывает их весьма лениво, потому что он не адвокат, и в юридической чуши понимает меньше, чем в технике безопасности. Но просто для приличия — не каждый день пользуешься услугами ультра дорогого юриста за сущие гроши по старой дружбе. Иллуми человек принципиальный — если его оскорбить, то свалит без вопросов. Навсегда. При этом дружба продолжится, но никаких дел, нет-нет. — Думаю, это дело мы выиграем, — продолжает он, разбирая бумаги. — Конструкция была выстроена с явным нарушением норм, у нас есть все основания содрать с них компенсацию. Если потеряешь ногу — еще большую. — Иллуми, блять. Тот пожимает плечами. — Просто факты. Конечно, я тоже надеюсь, что ты встанешь на ноги. — Хоть что-то приятное я от тебя услышал… Хисока пытается устроиться удобней, но все тело так затекает — жуть. Он, конечно, проходится по палате, не лежать же постоянно, но это не помогает. Особенно когда всю жизнь ты работаешь в деле, где требуется двигаться, а не сидишь сиднем за офисным столом. Иллуми и не поймет, наверное. Хотя черт его знает. Он странный. Феникс Райт в миниатюре — любое дело в свою пользу обернет какими-то безумными фактами. Иллуми косится назад, на секунду, когда в палату заходит немолодая женщина с рыжими выцветшими волосами и подходит к Гону. С тетушкой они весьма схожи. Высокого роста кое-кому точно не увидеть. — Все было бы проще, если бы ты вступил в профсоюз, конечно… — Ой, млять, Иллу, только ты мне этим мозги не еби. Умоляю, — устало хнычет Хисока. — Наш профсоюз нихера не делает, только выкачивает деньги на тортики. Серьезно, я там полгода состоял. — Это потому что за эти полгода ничего не случалось. Ты явно плохо знаешь вашу главу, Шизуку, она знатно трясет все инспекции и начальство за справедливую плату, — затем Иллуми наклоняется ближе, резко, и в бесцветном ранее тоне проявляются какие-то ехидные интонации: — Значит, страшный Старший Брат, да? Хисока смотрит на него, не моргая. — Только не говори, что слышал этот… — Я пришел пораньше, чтобы взять пару справок. И услышал часть истории. Забавно, — по губам Иллуми скользит кривая ухмылка, — никогда не думал, что я вызываю у тебя такие ассоциации. Понятно, больше никаких жалоб на семью, на это был намек? — Не драматизируй. Это просто преувеличение, чтобы развлечь мальчика. — Никогда не ждал от тебя подобного. — И чего ты ждал? Их глаза пересекаются, и Иллуми просто пожимает плечами. О таком он наверняка не думает, да что уж там — Хисока и сам не задумывается, пока все не происходит. Дети обычно бесят, но Гон не плачет даже: его просто увлекает история, и в этом есть нечто… очень забавное. Они вдвоем оборачиваются назад, на него — сидит с тетей и что-то ей бурно рассказывает. Женщина выглядит утомленной, ну еще бы — не каждый день твоего племянника кусает собака, так, что кость ломается. Хисока со стоном откидывается назад на подушку и устало смотрит на Иллуми. — Может, тоже мне сказочку расскажешь? — О начислении больничного? — фыркает тот. Н-да, шуточки у него соответствующие. Небесная Арена. Город с множеством небоскребов, затем — карточная игра. Каждый новый день — новая часть истории. Образы берутся из окружения. Белая дворовая кошка становится стражем Короля, а он вместе со своей избранной — берут начало из парочки во дворе, пацана с бейсбольной битой и слепой девицы, которые раз за разом ходят на свидание, надеясь, что переживут даже тяжелую болезнь мальчишки. И больше, больше… Гон — отменный слушатель. Он прерывает рассказ лишь изредка, в основном переспрашивает незнакомые слова. Общение с ним не требует особо много навыков: просто сиди и рассказывай. В целом, неплохое развлечение и самому себе. В палате, конечно, находятся недовольные, особенно тот Тонпа, но стоит тому пару раз заикнуться и шикнуть на Гона — как Хисока весьма красноречиво дает понять, что с ним будет, если он продолжит. Они почти никому не мешают, ребенок не носится по палате и не достает других, идиллия… Но чем дольше идет рассказ, тем мрачнее он становится. Невольно. Но некоторые события проецируются. Банда воров приобретает черты рабочей команды, убитые мафиозные доны — жадных спонсоров… Убийств и жестокости становится больше, есть еще попытки это как-то фильтровать, но с каждым днем все тяжелее и тяжелее, потому что чуть ранее к нему на кровать подсаживается Леорио и серьезно смотрит в глаза. Ставит на стол бутылку дорогого пива, явно намекая — потребуется. — Есть основания полагать, что ногу мы не спасем. Так говорит Леорио. Хисока просто в бешенстве. Это глупая и отчаянная злость: она ничего не принесет, даже облегчения, но ему хочется сбросить все с тумбы и орать, орать и орать. Но он так не делает, потому что это привлечет ненужное внимание, напугает Гона, а он ответственный взрослый, он не может просто так выплеснуть на того эмоции, и… Поэтому достается истории. В какой-то момент они доходят до момента, когда тот Хисока — другой — получает желанное и наконец-то сражается с главой воров. Он убивает свое альтер-эго жестоко и глупо, тем самым забивая гроб в крышку гроба собственных надежд. Если уж он не получит то, что хочет, то и другой Хисока — тоже. Но когда он заканчивает рассказ, выдыхает, видит — как куксится Гон. Он послушный ребенок и не плачет без повода, но сейчас впервые поднимает голову и произносит: — Мне не нравится. — Ну, такая уж история, — Хисока сипло вдыхает и жмет плечами. — Он просто доигрался. — Но это нехорошо, — возражает Гон. — Это ведь… грустно. Он опускает взгляд вниз и некоторое время смотрит куда-то в пол. Хисока хочет сказать что-то… что-то ободряющее, но не знает: он все еще чувствует опустошение после слов Леорио, а потому ему больше плевать. Поэтому он молчит. Молчит и Гон, долго-долго, и, когда он поднимается с кровати, Хисоке думается — ну наконец, отстанет, но вместо этого мальчишка лишь ненадолго отходит; возвращается с шоколадкой. Ломает плитку и дает полосочку, одну. Какой… жадный поступок. Насильно пихает, когда Хисока тормозит. — Зачем? — Я слышал, как дядя в очках говорил про твой перелом, — для пятилетки Гон звучит неожиданно… просто иначе, дети так не говорят, почти. — Тебе грустно? Тетя говорит, что шоколад поднимает настроение. Она его иногда много ест, потом встает на весы и много-много охает. Ну конечно, фыркает Хисока. Сам Гон откусывает одну плиточку и тщательно облизывает пальцы. — А еще она говорит, что мысль мате… ре… ри… Что надо верить в лучшее, тогда оно случится, вот так, — выкручивается он. — Если ты будешь грустить, то никогда не выздоровеешь. Поэтому надо верить. И, э, оживить того Хисоку, конечно. — Ты говоришь это только потому, что хочешь продолжения, — фыркает он, и Гон даже не пытается скрыть своих злых умыслов — просто кивает. Вот маленький негодник… Но, конечно, в чем-то он прав. Нет смысла унывать сейчас — это лишь предположение, Леорио озвучивает самую популярную мысль. Шанс еще есть. А в крайнем случае, они с Иллуми сдерут такую компенсацию с владельца места, что даже Куроро охренеет. Да уж. Эта мысль немного греет душу, и Хисока прикрывает глаза. Ладно уж. Пусть то другое альтер-эго живет. Еще помучается. Сны беспокойны. Смешиваются с фальшивой реальностью, где его иное «я» — боец на арене, где люди сражаются насмерть, где жизнь и смерть не имеют значения, а тебе подвластно практически все. Рассказы продолжаются, решающая операция — все ближе и ближе, и вместе с ней — страх: что будет, если все провалится? Как дальше жить? Это не просто сломанная рука, стать калекой не входит в его планы совершенно, но это зависит лишь от воли судьбы, а та все тянет и тянет… Но все эти глупые россказни дают хоть какой-то покой. Как это называется? Терапия, верно? Эскапизм… Он скрывается от жестокой реальности в выдуманных фантазиях, о которых рассказывает ребенку. Глупость. Честное слово, он взрослый человек, а занимается простым бегством от правды. Глупо все время вилять, сам виноват… Да и если и правда случится, не будет ноги — то что? Это его не убьет. Иллуми знает целый ворох известных людей, среди них наверняка найдется кто-то из современных роботехнических компаний. Сейчас такие протезы делают, с ума сойти можно. Обезболивающее перестает работать. То количество, что выдают. Приходится устраивать обмен с Леорио, но он славный парень, тащит, что просишь. Наверное, чувствует вину за то, что стал гонцом дурных новостей. Но да. История подходит к концу. В фальшивой реальности настает катарсис: бравый герой встречает заклятого соперника в финальной схватке, и, конечно же, побеждает. А как иначе? Гон радуется, как… Да нет, он и есть маленький ребенок, и ему, конечно, приятно слышать, что другой мальчик с его именем добирается до конца и даже побеждает вечного врага. Хисока же благодарен за то, что на этом его мучения закончатся, потому что под конец он начинает перебирать все известные старые фильмы, стараясь придумать хотя бы малейшее неожиданное развитие сюжета. Проблема в том, что на его счету в основном криминальные драмы или артхаус. И вот, главный герой стоит над поверженным врагом, надо бы прибить его поскорее, а то опять вскочит… — Но я не хочу, — замечает Гон. Они смотрят с Хисокой друг на друга. Тот щурит глаза. — Но все шло к дуэли насмерть. — Да, — соглашается тот, — но я не хочу! И тот Гон, думаю, тоже. Они же друзья. — Почему?.. — Ну, это же логично! Мы с тобой вот друзья. Значит, и они тоже. Разве нет? И смотрит — в глаза. Очень пристально. С такой обезоруживающей логикой поспорить трудно, а потому Хисока сдается — и кивает. Ладно. Это не его история, уже давно. Если Гону так хочется, то все выживут и получат свой заслуженный хэппи энд. Хорошо, конечно. Он закрывает глаза, на минутку, воображая: финал, запах крови, и всю эту глупую картину, где тот Хисока — точно с таким же озадаченным выражением — смотрит на другого Гона. Это в реальности-то глупо, где они просто фантазируют, а там, небось, ситуация на грани абсурда. Но, опять же, тут решает не он. Видимо, он слишком долго витает в воображении, потому что Гон трясет его за руку. Лупоглазо моргает. — Когда у тебя операция? — Послезавтра. — А мне завтра снимут гипс, — он задумчиво скребет подбородок. — Но я могу очень больно удариться головой и задержаться тут на какое-то время. — Боюсь, если ты так сделаешь, твоя тетя сломает мне вторую ногу. — Она опять угрожала?! — ужасается Гон. … Хисоке начать опасаться его тети? Что за таинственное «опять»? Но он проглатывает вопрос, качая головой; смотрит в сторону, ближе к окну, откуда видно медленно холодеющую улицу. Скоро все это закончится. Как и история — всему настает конец, и подходит время поставить точку. Может, Гон в чем-то прав… Глупо, конечно, что ему приходится прислушиваться ради собственного успокоения пятилетку, но, эй, кто не без греха. Тем более дети иногда гораздо искренней в своих словах, чем многие-многие взрослые. Он чувствует, как кто-то ерзает рядом, и видит, как Гон копается в книжке, в которой рисует все моменты истории, которые ему очень запоминаются; как достает оттуда какой-то флаер. Потом вспоминает, как Шалнарк в фотошопе верстает эти листовки в два ночи, пока его торопит Куроро, и ужасается. Гон стучит пальцем по надписи. — Я пока плохо читаю, но тетя сказала, что тут написано про цирк… Мне ее дал твой друг. — Патлатый? Гон округляет и не без того круглые глаза. — Ой, а как ты узнал? Иллуми, поганец, тебе это зачтется. Но Гона явно интересует не это; он трясет флаером и с гордым видом произносит: — Как только ты поправишься, я обязательно пойду на твое выступление! Даже тетя согласилась. Хотя она обычно против такого, говорит, я потом как вбиваю себе что-то в голову, не выбить… Но я пойду! Поэтому ты должен выздороветь, понял, да? Выбора, понимает Хисока, ему по итогу не оставляют. Н-да уж, какие уж тут профсоюзы, когда им пятилетка вертит, как хочет. Ну и что тут делать, спрашивается? Придется Леорио и остальным постараться, чтобы злая тетя Гона и правда не сломала ему вторую ногу за разочарование племянника.