Баллада о борьбе

В целом, Гаю стоило догадаться, что все пойдет не тем концом и в отверстие неподходящей формы, когда майстер-архивариус, прощаясь, сотворил ему вслед отвращающий зло знак. Но, к сожалению, он имел склонность иногда оказываться неприятно недалеким: возможно, сказывалось полуголодное детство, возможно, нежелание ввязываться в орденскую грызню за теплые места — он не раздумывал о причинах. Следствия. Вот следствия иногда печалили, но о том Гай тоже старался не думать. В целом, опять же, решение уже было и найдено, и принято, и стоило лишь пройти по этому пути до конца, не потеряв ни головы, ни других, столь милых его сердцу конечностей. Неделя пути, чтобы сдать темного с рук на руки семье (и Гай не планировал интересоваться по крови та семья или по сути). Еще неделя — на возвращение в родную Обитель, и, видят Боги, если щенок скажет ему хоть слово о недостаточной практике и собранных материалах, на тренировке Гай все же рассадит ему лицо в кровь. Исключительно случайно. А. Еще неделю, между прочим, на случайности, что всегда случаются. Но пусть лучше этот раз станет приятным исключением, если что. Итого: три недели. Три недели, неделя отдыха и новый дозор. Гай отчего-то не сомневался, что щенок нажалуется, и ушлют его в тот же Сиал, если не дальше, туда, где больших городов и вовсе нет, но в целом — и на граничных заставах Ордена найдется место и применение для магии и меча. И, право, если лишних полгода не придется судить и исполнять приговоры, разве будет он о том жалеть? Гай криво ухмыльнулся и поглядел в небо, на удивление чистое и яркое для подступающей и захватывающей мир зимы. Ни облачка, ни дождя, ни снега. Боги, видимо, на их стороне — на его стороне — и тоже не хотят длить эту дорогу. Он сказал бы «без возврата», но иных путей для отступления оставалось пока довольно, а убивать парня Гай и правда не хотел. Не то чтобы на его руках не было крови, не то чтобы кровь еще одного темного изменила бы что-то критически. Просто не хотел. Он имел право судить, дарованное Орденом и Светом, и он судил. Где сказано, что он не вправе оправдать его? Где сказано, что он не вправе отпустить? Не менее хорошо Гай знал, что, если их поймают, никто не спросит о суде и приговоре, не поинтересуется его мнением и не ответит на эти вопросы. Риск был допустимым. Понятным. Простым. Он был на него согласен. Конь нервно повел ушами, и Гай потрепал его по шее, возвращаясь взглядом к бренной земле и оглядывая спутников. Стас опять игрался с потоками сил и ругался, когда каркасы арканов разлетались, эльфенок кудахтал над темным, словно тот не был темным, а означенный темный, морщась, позволял накидывать на себя чары вслед за чарами. Казалось бы, это должно исцелять, но Гай видел расширяющиеся круги под глазами и пальцы крепче и крепче сжимающиеся на луке седла. Кобылка Лары не вынесла издевательств прежде, чем сорвался темный. Мотнула головой, заставив эльфенка покачнуться и спустить аркан в землю, а не на исцеляемого, который — украдкой, но Гай видел и едва сдержал смешок — не без облегчения выдохнул и неумело ударил своего коня пятками, понукая ускориться. Конь фыркнул и замедлился. Гай рассмеялся себе под нос снова, но натянул поводья, почти останавливаясь тоже, дождался, пока парень — Илай, Боги, когда он уже начнет вспоминать его имя с первого раза? — поравняется с ним, и поймал чужого коня за узду. Тот дернулся, Илай покачнулся, но в седле удержался с необъяснимой легкостью. В темном вообще многое было необъяснимо, странности накапливались, и Гай давно уже не обдумывал их, а лишь отмечал, чтобы подумать после, возможно, сильно после и за бутылью вина, а может, и не одной. Верховая езда была лишь одной из многих странностей, хотя и самой заметной. Парень словно бы никогда не сидел в седле и был отличным наездником одновременно. После первого перехода Гай ожидал худшего, особенно с учетом истории с рабом, но мальчишка не пострадал, и он присмотрелся пристальнее. Понятнее не стало. Выглядело, будто тот верхом ездил, но без упряжи, хотя править конем все равно не умел. Гай встречал деревенских из конезаводчиков, те тоже не всегда знали, как пользовать узду и правильно держаться в седле, но плевали на условности — и вцеплялись в гриву, ложились на широкую шею и делали как привыкли. Да и чтобы кто-то не знал, как давать коню шпоры… объяснений не находилось, а предполагаемая бутыль обретала все более драконовские размеры. Лара было начал творить новый аркан, но хватило одного строгого взгляда, чтобы эльфенок передумал и ускорился, догоняя Анастаса. Гай дождался, пока отжалованные пресветлыми подопечные окажутся на пару-тройку корпусов впереди, и отпустил чужую узду, кинул в сторону темного. Тот поймал левой рукой, и криво улыбнулся, другой потирая висок. А. — Не подумал, — Гай пожал плечами и улыбнулся тоже, извиняясь. — Я скажу ему продолжить, раз болит. — Нет! — быстро и неожиданно громко выдал парень прежде, чем он успел пришпорить коня или позвать Лару. — Это как бы… — темный неопределенно повел в воздухе рукой, поморщился. — Не причина, а следствие, — Гай вздернул бровь, поощряя продолжать, и тот вздохнул. — Он светлый, — прозвучало жалобно и почти обвинительно, — и исцелять лезет тоже. Светом. Наверное, стоило бы оскорбиться, но отчего-то ничего не зарождалось внутри кроме немного неуместного веселья. — Пока звучит правильно. — Жжет, — коротко бросил темный, разглядывая луку седла и не поднимая головы. — Я не знаю, как объяснить. Конфликт… — он задумался, облизал губы, словно пытаясь подобрать слова. — Конфликт силы? Сил? — Мне кажется, я понял, — Гай дождался, пока парень поднимет взгляд, и кивнул. — Светлая сила и темная, Ларе тоже было плохо на той поляне, — он пожал плечами. — Мой аркан тоже обжигал? — Да, — парень снова облизал губы. — Свет, я же говорил. — Кто тебя учил? Темный вскинулся на вопрос, крепче сжал узду в ладони. Гай ощутил колыхнувшуюся и тут же успокоившуюся силу. Слишком много силы для того, кто едва ли не до дна себя вычерпал днем тому на той поляне. — Никто, — соврал он, как и в прошлый раз, и Гай снова не стал настаивать на честном ответе. В конце концов, он обещал не спрашивать. Странности. Так много странностей и три недели пути. Если повезет, уже через неделю останутся они снова втроем, а если Хозяйка Судеб будет благосклонна, то их с темным пути никогда более не пересекутся. Гай, правда, совершенно необъяснимо не хотел его убивать. Возможно, из-за поляны и клятых культистов, возможно, из-за внимательного, неглупого совершенно, взгляда темных глаз, возможно, из-за того, что темный не напал там, в той сторожке. Мог — Гай знал это точно, Гай сам, своей волей снимал нависающий аркан с его спины, зная, чем рискует, но темный не напал, не попытался даже. И в ночи, когда Гай вернулся в дом, едва обтерев с лезвия кровь раба, который уже ничего и никогда никому не расскажет, лишь кивнул и закрыл глаза, не развязав драку и не попытавшись сбежать. Он и до не пытался, хотя Лара и Стас спали. Гай рассказал ему об их решении с утра, хотя даже не сомневался, что темный все знал и слышал. Рассказал и спросил, куда, собственно, его отвести, и услышал ответ. Совершенно неожиданный ответ. «Вешна, — сказал им темный. — Я из Вешны». И это была еще одна вещь в копилку странностей, потому что Вешна — в неделе пути. К чему оставаться с ними, почему не уйти, не снять рабскую серьгу, да не замаскировать прокол волосами, пока не заживет? Темный — Илай, Илай! — был странным весь. От верховой езды, до этой совместной (по его решению, не по слову Гая) поездки. От кривящихся из-за сельских запахов губ, до спокойного и едва ли не радостного отношения к простой еде, что даже его орденских подопечных первые дни заставляла вздрагивать. Он словно состоял из противоречий, и, наверное, Гаю интересно было бы разгадать их все, но… Но. Он все еще не хотел его убивать. — Левее, — крикнул он Ларе и Стасу. Те синхронно вздрогнули, словно не ожидали услышать его голос, но подчинились, уходя с перекрестка едва протоптанных дорог влево, не пытаясь даже остановиться и их дождаться. Хоть чему-то научились. Если бы Гай был склонен гордиться собой, он бы гордился. Темный, Илай, с поворотом справился сам, хотя в первые дни едва управлялся с конем. Он быстро учился, всему, но Гай бы даже в изрядном подпитии не поверил, что сотворенного на поляне парень нахватался от Анастаса. — Почти на месте. Заночуем здесь и продолжим путь завтра. Твоего коня не мешало бы перековать, Лара целитель, но металл исцелению не поддается, знаешь ли. — Я не спорил, — улыбнулся темный, с каким-то странным интересом вглядывающийся в закрывающие от них село деревья. — Все по слову твоему, мастер. — Майстер, — поправил Гай, пытаясь не смеяться от попытки парня язвить. — В чем разница? — тот наконец повернул голову и странно-яростно сверкнул глазами. — Ма-и-стер? — Майстер, — повторил Гай терпеливо. — Светлый маг, закончивший обучение, это «майстер». А мастер, ну. Мастер ювелир? Мастер кожевенник. Темный закатил глаза и что-то неразборчиво, но певуче пробормотал себе под нос. — Мои извинения, ма-и-стер, — он нахмурился, нервно стукнул пальцами по лошадиной шее. — Майи-стер. Проклятье! — Гай, — сказал Гай, стараясь не смеяться. — Можно просто Гай, парень. — Ил… — парень осекся, облизнул губы, и Гай наконец отвел от него взгляд, чтобы выругаться и резко перестать ощущать даже намек на былое веселье. Не маги — хоть тут им повезло. Гай не чувствовал, не мог чувствовать, будучи внутри, а не извне, но отчего-то не сомневался, что после поляны с культистами Тьмой они пропитаны всецело, и пока та не выветрится (еще день, может два) встречаться с магами Ордена опасно смертельно. Но повезло. Лишь дюжина воинов Света, ни от одного из которых Гай не ощущал ни капли силы. Картина по-своему странная, но чего не случалось в мире: кому как ни ему знать, что порой отряды, даже выходящие из Обителей вместе, расходились по своим делам. Похоже, так было и здесь, хотя амулетов маги оставшимся без их нежной опеки отсыпали от щедрот судя по покалывающему пальцы фону. Но все еще воины, да. И воины — слава Богам! — увлеченные своим занятием достаточно, чтобы даже не обратить внимания на замерших на дороге верховых. Гай подъехал к Ларе и Анастасу, ожидающим его, напряженным настолько явно, что вспоминались уроки из совсем сопливого детства и хотелось вытянуть обоих хворостиной по спине, чтоб хоть лицемерить научились, как следует, а не как прочему. Илай вроде бы ехал следом (Гай не оборачивался, чтобы проверить), но когда оказался рядом, то взгляд его так и был прикован к орденским воинам, двое из которых тащили по земле не отбивающуюся даже девку. Гай не чувствовал исходящей от нее Тьмы, не на таком расстоянии, не так, но то Гай. У воинов были амулеты много более точные и для того и предназначенные. У Гая тоже такой был в свое время, а после — наставник сказал, что лучшим проявителем станет дар. Гай покосился на Илая и усмехнулся криво. Сломался, видать, проявитель. Темный все еще не двигался, все еще смотрел, только пальцы подергивались, неосознанно перебирая нити силы. Гай чувствовал эти колебания низкой, проходящей сквозь тело вибрацией. Раньше от паренька не исходило ничего подобного: сдерживался, или произошедшее на той поляне изменило что-то в самом Гае? Сила зазвенела в воздухе, сгущаясь, и он отложил размышления, призывая Свет, но Стас успел раньше и без арканов. — Не влезай, Илай, — тихо произнес его совсем не ученик, подъехав ближе и положив руку на плечо темного. — Ее будут судить, ничего с ней не сделают, если ничего не сделала она. — Напугают и только, — добавил совершенно не к месту эльфенок. Лучше бы не добавлял, видят Боги. Гай вздохнул и на миг прикрыл глаза. Многое он мог бы рассказать им и о судах, и о казнях, и о законах Ордена, но двое — учились не для того и не тому, а третий и вовсе был тем, кого по этим законам полагалось усечь на голову, а после, для верности, сжечь и ту самую голову, и тело, и все, что из оного тела вытечет и выпадет в процессе усекновения. Впрочем, Гай не мог вспомнить ни единого раза, когда темные сопротивлялись. — Еще довольно рано, — он опустил ладонь на второе плечо Илая и задумчиво улыбнулся. — Мы оставим коней, чтобы запасного перековали, а остальных проверили, поужинаем и поедем к следующей сторожке. Сократит путь, возможно, мы прибудем в Вешну днем раньше. — Ве… — темный моргнул и обернулся. Сначала к Анастасу, а потом и к нему. — Да, — он тряхнул головой, словно прогоняя остатки сна. — Да, хорошо. Гай улыбнулся снова и кивнул, правя к деревне спокойно и уверенно, словно нечего им было бояться, не в чем сомневаться. Словно не им предстоял бы последний бой, будь с воинами Ордена хоть один завалящий мажонок. Щиты он поднял вокруг всех прямо перед въездом, старательно не глядя на Илая, надеясь лишь, что тот кривится не слишком явно. Судя по сбивчивому объяснению на дороге, приятного в светлой магии, использованной в такой близости, таких количествах, да еще и на нем самом для темного было мало, но других способов закрыть его от амулетов Гай не знал. Он и в этом-то был не уверен. Капитан Орденской стражи обернулся на перестук копыт, сощурился. Гай сотворил печать Света ленивым движением ладони, мысленно извиняясь перед Илаем вновь, и капитан склонился в коротком поклоне, только оголовье меча качнулось, а оковка наруча звонко ударилась о грудную пластину доспеха. Гай кивнул, развеивая печать, приложил открытую ладонь к сердцу, со степенным, выверенным кивком и развернул коня к дому кузнеца. Это — простится. Это — дозволено. Придется, правда, подойти к ним позже, выслушать доклад и вежливо, очень вежливо, очень осторожно отказать в любой помощи, о какой попросят. Боги, сказал бы ему кто, что будет радоваться Стасу и Ларе — рассмеялся бы и плюнул в лицо, а сейчас вот стало не смешно, да и плевать не хотелось. Плеваться разве что. Эльфенок и высокородный еще не майстер выходили лучшей и универсальной отговоркой от грядущего, пропуском за пределы села до завершения (а коли повезет — и начала) судилища. Идеально было бы предупредить сейчас, но — Гай рассеянно оглядел своих спутников — нет, не поймут. Не удержат темного, не удержатся сами. Позже. На связанную девку он не смотрел тоже, и тоже намеренно, как на воинов, как на темного. Гай даже не помнил, когда это началось: в год после выпуска или позже. Не помнил он и откуда, от чего пошло. Просто в какой-то день какого-то года он уже твердо знал, что не следует смотреть в лица тех, кого ты, возможно, убьешь, в лица тех, кто, возможно, умрет из-за тебя. Гай все равно заметил, что она плакала. Коней забрали. Он повел всех к трактиру, усадил за стол (и уверился, что они сели), заказал на них и на себя и расплатился заранее, прежде чем отговориться необходимостью, пообещать вернуться еще до того, как еду принесут, и уйти. Дышалось тяжело отчего-то, но так всегда дышалось, когда в воздухе висела смерть. Словно горько-сладкая нота, забивающая ноздри своим удушливым ароматом. Когда это началось, он тоже не помнил. Воины тащили доски, и он передумал подходить, поплескал водой в лицо из уличного умывальника, не глядя на орденцев, да вернулся обратно. Действительно даже успел, пока на стол не накрыли. Лара косился тревожно, наверное, чувствовал неправильность, но — что он мог уловить? Гай, к стыду своему или счастью, не ощущал ни жалости, ни скорби, ни отчаяния. Лишь сомнения, как предстоит ему объяснять им — им всем — то, что будет? Лишь толику страха, что столкнет это темного туда, откуда уже не будет возврата, ни ему самому, ни им всем. Жаркое принесли вместе с квасом, темный принюхался, скривился, попросил воды. Разносчица засмеялась даже и ушла за новой кружкой, оставив лишнюю на столе. В его родном городе верили, что это — к гостям, и Гай как никогда надеялся, что ошибались. Разговор не ладился и даже не начинался. Они ужинали в мертвенной тишине, лишь ложки стучали по мискам, да с улицы доносился почти такой же стук, почти в таком же, отсутствующем, ритме. Стук, скрежет, глухие удары, чьи-то вздохи и шепотки. — Помост строят, — наконец произнес Анастас, покончив с едой и утирая губы. — Для суда. Гай вздохнул, ощущая лишь смертельную усталость — и ничего кроме. Он гнал их весь день по лесным дорогам, чтобы успеть сюда, чтобы срезать путь, чтобы заночевать в тепле и сытыми. Теперь — пора было продолжать. — Поехали отсюда, — сказал он, — расправившись с одной из последних ложек. — Забери лошадей, Стас. Анастас кивнул, но вопросительно взглянул на лишнюю кружку, и Гай махнул рукой, дозволяя и возвращаясь к остаткам ужина. Как скрипнула, отворяясь, дверь он не слышал, не слышал, и как она закрывалась, зато четко расслышал шаги, приближающийся стук окованных металлом сапог по дощатому полу, проминающемуся, стонущему, будто жалобно. — Майстер, — раздалось за плечом. Гай прожевал, сглотнул, запил и лишь после обернулся. Капитан стоял рядом, отвратительно навытяжку и отвратительно серьезный. Впрочем, низких поклонов он бить не стал, ограничился коротким кивком и уставился на скрепляющую плащ брошь, повторяющую орденскую печать. А вот после того, как рассмотрел — уже поклонился. По-настоящему. — Капитан, — это был черед Гая кивать, и он кивнул, развернулся сильнее, демонстрируя внимание и готовность свою к диалогу. — Мы здесь проездом, не по делам Ордена, но, если могу я чем-то послужить нашему делу… — он не договорил, но договаривать и не требовалось. Капитан пожевал губу, мельком оглядел его спутников, словно раздумывая, а после указал ладонью в сторону двери: — Я прошу лишь немного вашего внимания, майстер-каратель. Если бы мы могли… — Дайте мне минуту, — оборвал его Гай и мотнул головой в ту же сторону. Капитан намек понял, развернулся и пошел к выходу. В этот раз скрип двери Гай услышал. А лучше бы нет. Лучше бы она вовсе не скрипела. Он почувствовал пробуждающуюся Тьму колебанием воздуха вокруг, ароматами озона и мороза, давящим ощущением вокруг сердца и вокруг шеи, что не имело ничего общего с магией, но многое — с пониманием, что это конец. Он вновь обернулся к двери, чтобы в искрящемся рассеянным, вечерним светом проеме увидеть ее. Девочку, привязанную к столбу, увидеть затлевающее кострище, исходящее черным дымом под ее ногами, увидеть, пусть и не разглядеть, ее слезы. Он чувствовал Тьму. Не девочки, нет. Он чувствовал Тьму, словно раскрывающую крылья птицу за своей спиной. Слышал вскрик эльфенка, потрясенный, болезненный, слышал жалобный уже однозначно скрип дерева. Когда он развернулся обратно, Илай уже стоял, и Анастас пытался его удержать, вцепившись в плечо, дергая, но темный словно не ощущал ни его усилий, ни его веса — ничего. Илай шел, обходя стол, шел, пока не оказался перед поднявшимся Гаем, и сделал еще один шаг вперед, почти вплотную к нему. Еще один шаг. — Нет, — сказал Гай, положив ладонь ему на грудь, и темный проследил это движение взглядом. Отстраненным, задумчивым, холодным. Гай криво ухмыльнулся, оттолкнул его к Стасу импульсом чистой силы, и с тяжелым вздохом пошел к двери, на ходу вытягивая из ножен меч. *** Он еще чувствовал запах крови и практически ее вкус на языке, когда они вышли на эту опушку, хотя прошел почти день, хотя они даже ночевать не остались в той деревне, несмотря на то, как уговаривали — и староста, и кузнец, и даже трактирщик, вернувший им плату и еще чуть-чуть и отказавшийся брать деньги обратно. Илай чувствовал их страх, каждый оттенок вкуса, и понимал, почему Гай отказался. Деревенские пребывали в ужасе, благоговейном и всеобъемлющем от начала и до конца, хотя, признаться, Илай не вполне был уверен, с чего все началось. Иногда казалось, начало этого приключения потеряно в веках, иногда — оно где-то там, где юный принц, сбивая подсвечник, поднимается с кресла, понимая, что это его последний вдох, иногда думалось, что вот же. Вот оно. Так было и там, когда Гай его оттолкнул, а он едва не ударил, едва, но увидел блеснувшую сталь, почуял смерть, а потом — пришли запах и вкус крови. Такие свежие, такие чистые, такие… Илай не мог найти слов, его терзала жажда, которой он не знал раньше, и он лишь боролся с ней, глядя, как Гай убивает, мечом и магией, глядя, как умирают воины, послушные его воле, его руке, его силе. Тьма билась и крепла, Тьма оплетала их всех и деревню единой сетью, и Илай мог потянуть за нить и закончить все это одним ударом, втянуть всю эту силу в себя. Мог — но не делал. Он просто смотрел. Смотрел, пока все не закончилось. Темную девочку они отвязывали вместе, та смотрела испуганно и дичась, исподлобья, из ее глаз катились крупные слезы, и она не могла выговорить ни слова, сбиваясь на всхлипы и тяжелые рыдания, и вместе с ней плакал Ларрэ, плакал и исцелял, даже грань сменил на серую по тихой просьбе самого Илая, а Гай тогда уже отошел, уже втолковывал что-то деревенским, пока младший из магов забирал лошадей. У Гая выходило, что воины ошиблись и упорствовали в своей ошибке, которую он исправил. Староста не спорил с ним, лишь кивал, как деревянный болванчик, да так торопливо, что казалось голова вот-вот отлетит и покатится по земле. Тела Гай сжег, и Илай не стал лезть, лишь спас украдкой один из светлых артефактов, простую подвеску на длинной цепи, да сунул его спасенной девочке с наказом носить не снимая. Говорить светлым, что она и впрямь темная, коль те не догадались и убедили себя в обратном, Илай не собирался. Ни к чему. И они не остались. Как деревенские ни уговаривали, они не остались. Но и до сторожки никакой не поехали, конечно. Скакали сколько могли, пока не свалились уже почти с коней и не разбили подобие лагеря в чаще меж деревьев. Светлые спали, истощенные днем и всем случившимся и неслучившимся, а он лежал без сна. Его преследовала кровь. Ее вкус. Ее запах. Ощущение ускользающих, словно меж пальцы жизней и кровь, кровь, опять и снова — кровь. Илай не мог спать, она приходила к нему и шептала что-то неразборчиво зовущее. Илай не мог бодрствовать и пребывал где-то между, запутавшись меж сном и явью, раз за разом облизывая губы и ощущая сладко-соленый металлический привкус, что не исчез даже с рассветом, даже с подобием завтрака, сооруженного из остатков припасов. Кровь словно шла за ним, с ним. Звала, вела, ластилась. И он чувствовал ее, чувствовал ее запах и вкус, даже выезжая на эту опушку, и вовсе не помогало, что солнце уже совсем не грело, что светлые отчего-то избегали использовать силу, а щиты свои вчерашние Гай уже снял. Илай многое отдал бы сейчас за ощущение опаляющего пламени, скользящее по коже. За, по крайней мере, хоть призрачный шанс, что оно отогнало бы этот навязчивый морок, это безумное желание повторить все снова, но в этот раз самому. Но светлых арканов не было, не было ни боли, ни ожога, лишь иллюзорные аромат и вкус, воспоминание, которое сводило его с ума, пока не исчезло вдруг, сменившись запахом гари. Паленое дерево, каленое железо, сожженная плоть — Илай различал их так, словно видел, хотя впереди еще не было ничего, кроме деревьев. Он почти хотел попросить свернуть, почти хотел остановиться, но остальные словно бы и не замечали ничего. Быть может, потому он ничего и не сказал. Следующими были крики. Он подумал бы, что детские, если б не все деревни и села, что они проезжали. Кричала скотина, кричала так, словно кто-то забивал на их глазах их же товарок, и тут уже старший из магов нахмурился, перехватил крепче поводья, но все же поехал дальше, и все последовали за ним. Илай тоже последовал, хотя запах невыносимо забивал ноздри, не давая различить почти ничего, заслоняя собой ароматы травы и даже совершенно неистребимый, казалось бы, конского пота. Корову он увидел первой. Потом ворота, покосившиеся и почерневшие от гари, но сначала — сначала была корова, коричневая и какая-то слишком маленькая что ли, она стояла привязанная к вкопанному в землю столбу ограды, проломленной и справа и слева, но столб стоял, а вместе с ним стояла корова и механически пережевывала пук травы. А вот потом он увидел ворота, а потом то, что лежало за ними. Ларрэ вывернуло, Илай слышал звуки, почти сливающиеся с надсадной тризной домашней скотины, но не озаботился даже обернуться, чтобы поглядеть успел ли целитель слезть с коня или хоть отклониться: он не мог отвести взгляд от того, что лежало впереди. От деревни. От того, что некогда было деревней. Не мог не смотреть на почерневшие остовы домов, вроде бы крепкие, но тронь — и рассыплется, с обвалившимися крышами и мертвыми провалами окон. Не мог не видеть упавшие, раскатившиеся по бревнышку стены, и бревна те тоже были полизанными пламенем, а то и сожранными вовсе, до черного, жирного пепла. Пронзительно завопила коза, задирая морду к небу, и Илай резко сжал пальцы обрывая этот крик вместе с нитью ее жизни вспышкой силы. Животные наконец замолчали, все. А люди и не кричали. Они лежали на улицах. Лежали там же, где настигла их смерть, в тех же позах, лицами в землю или глядя в небо пустыми, словно бы изумленными глазами. Зарубленные и сгоревшие, пытавшиеся отползти или погибшие на месте с первого удара. Илай чувствовал их смерти, каждую и все. Илай чувствовал память о страхе, о всепоглощающем ужасе и чужой холодной воле. Нестерпимо сильно пахло гарью. Остаточный светлый фон жег кончики пальцев и обдирал глотку. Он увидел разницу, как только почувствовал это: смог разобрать, где уничтожал дома и людей огонь магический, наведенный, а где истинный, порожденный не силой, но человеком. Хотя — за обоими видами пламени стояла человеческая воля. — Это… — начал младший из магов и замолчал, опустив взгляд на собственные, вцепившиеся в седло руки. Повернувшийся к нему было Илай, отвел глаза тоже, пытаясь найти хоть пятно зеленеющей травы, хоть что-то не замаранное кровью и пеплом. Не получалось. Ветер взвился и затих, швырнув под копыта коня грязно-серую, обугленную тряпку, на которой он едва-едва, лишь зная, что там должно быть, смог рассмотреть абрис темного знака. Того самого, что вешали люди в своих избах, того самого, что царапал ему взгляд всякий раз, когда попадался. Сейчас оцарапало тоже, показалось тонкой издевкой. Вечная жизнь, жизнь после смерти, символ немертвых, но и не живых. Если то пророчество, о ком оно? Неупокоенными душами встанут былые жители этой деревни и станут преследовать своих убийц? Или это их заведет дорога в мир Хозяйки Смерти и Судьбы, Матери Тьмы? — Нам стоит продолжить свой путь лесными тропами, — вдруг произнес Гай, неожиданно громко и неожиданно ровно. Илай даже развернулся, да все они развернулись, но на лице мага не было ничего, кроме спокойной уверенности, словно бы рядом не рыдал в промежутках между приступами дурноты Ларрэ, словно бы вовсе не трогал его вид этой истребленной, сожженной деревни. — Мы найдем припасы и сменную одежду в ближайшей сторожке и попробуем добраться до Вешны, больше не останавливаясь в селениях. Стас, — младший из магов вскинулся на зов. — Помоги Ларе. Илай, — Гай окинул его тяжелым взглядом и качнул головой, — никакой магии, даже серой. Это — понятно? — Да, майстер, — откликнулся Анастас, помедлив едва ли секунду. Илай сжал зубы, но все-таки кивнул. — Хорошо, — Гай сжал ладонь в кулак и по деревне пронеслась волна светлого пламени обращая в пепел, лежавшие на земле тела. — Тогда вперед, за мной. Он тронулся с места, прямо туда, прямо сквозь ворота, словно не стояли по обоим сторонам остовы обгорелых домов, словно не фонило смертью будто из самой земли. Илай смотрел туда на серую пыль и черные хлопья, на пятна чистой, но выжженной, пересохшей земли, и видел, словно наяву, лежащие там, недвижные в настигшей их смерти, тела людей. Тех, кто некогда были людьми. Живыми. Он проклял бы их убийц, проклял бы навек и их самих и весь род и потомков на десяток, сотню колен вперед, но пальцы кололо злым Светом, а горло жгло, а широкая спина Гая маячила впереди, и отчего-то Илаю казалось, что в этот раз старший из светлых магов не станет сдерживать удар. Поэтому он ничего не сделал. Но и глаз, проезжая сквозь сожженную деревню, в отличие от Ларрэ, Илай не закрывал. Настанет день, и он найдет их. Каждого из тех, кто рубил, колол и резал на этой земле ее хозяев. Каждого из тех, с чьих пальцев срывались струйки силы, от которых занималось пламя. Каждого из тех, кто разводил живой огонь. Настанет день, и каждый из них заплатит виру за этих людей, за это место своей жизнью. Да будет Тьма свидетелем его слову. На миг показалось, что ветер донес до него тонкий и звонкий девичий смех. Илай завертел головой, но вокруг не было живых, никого из живых, если не считать притихшей скотины. Послышалось. Как кровь забивала ноздри и отдавала металлом на языке вчера — да еще час тому — так теперь прилип к нему запах гари. Не исчезал и не выветривался, вился вокруг, стелился шлейфом и оживлял с каждым вдохом образы виденного там, в той деревне, в том, что осталось от той деревни. Илай дышал поверхностно и неглубоко, пытаясь вспомнить не пропитанный ничем воздух и всякий раз проваливаясь. Тьма пульсировала в сердце, пытаясь вырваться на волю, растечься по венам, исполнить данную клятву прямо здесь и сейчас, пока не отъехали слишком далеко, пока мог он еще отловить следы сотворивших это в мире. Он не поддавался, но сопротивление не становилось легче. Сторожка появилась перед ними почти внезапно. Спрятанная меж деревьев, укрытая опавшей листвой и потемневшая от времени, она сливалась с фоном так, что не найти, если не знать, что ищешь. Илай привязал коня вместе со всеми и со всеми же вошел внутрь. Хижина не отличалась от предыдущей, где были они после памятной поляны и выплеска силы, совершенно такая же, даже предметы все на тех же местах. Гай прошел мимо, сила расходилась от него волнами, опаляя кожу, но не проникая внутрь и не прилипая к телу, как щиты. Просто словно уничтожая что-то. Илай дождался, пока волна спадет, осторожно вдохнул и понял — что. Запаха больше не было. Ларрэ зарыдал с новой силой, младший из магов обнимал его, пытаясь успокоить, а Илай дернул плечом и отвернулся. Самому-то спокойствия недоставало, куда ему еще лезть в расшатанные нервы эмпата, отчаяние которого и так разлилось по языку тошнотворной горечью, едва пропал привкус гари. Он пошел к полкам, пытаясь отвлечься, и начал осторожно, кончиками пальцев, без единой капли даже серой силы перебирать баночки и свертки. Часть составов он узнать не смог, либо емкости были непрозрачными, но часть оказалась вполне знакомой по урокам из той, прошлой — не его — жизни. Исцеляющие зелья, мази, стимуляторы, один из которых Илай даже помнил по кажущемуся чужим опыту: частящее сердце, блики перед глазами и мир, кажущийся замедленным. Иной флакон заставил его остановиться, фыркнуть. Жидкая страсть, здесь, серьезно? Он опустил голову, едва сдерживая смех и практически почувствовал на себе задумчивый взгляд Гая. Флакон Илай сунул за пояс едва тот отвернулся. Шутки Высокого двора плохо подходили для смертных, но коли расставаться им через неделю, отчего бы и нет. Напоследок. Илай представил себе снедаемых неутолимой страстью человечков и полуэльфа и фыркнул снова, опускаясь на пол у стены, ровно в том же месте, где сидел в прошлой хижине, сперва почти поглощенный собственной силой, а после — слушая дурацкое подобие суда в исполнении смертных. Если этому вечеру тоже суждено было закончиться смертью, Илай предпочел бы жертвой Анастаса. Юный человеческий маг раздражал самоуверенностью и наигранным благородством, фамильярностью и дерзостью. Право, даже старший из магов был воспитан лучше. Хотя бы не касался без спроса и без повода. — Мы так все и оставим? — услышал он вдруг и вздрогнул, открывая невесть когда закрывшиеся глаза. Ларрэ смотрел на Гая с невозможной надеждой, которую отражал даже гнусавый от слез голос, и Илай моргнул раз, другой, пытаясь осознать, что пропустил. По всему выходило, что ничего, но тогда — к чему это? О чем? Маг сперва непонимающе нахмурился тоже, но потом просветлел лицом и махнул рукой, прислоняясь плечом к стене и склонив к ней же голову: — Скотину разберут из окрестных деревень или волки, Лара. Убивать их — это излишняя жестокость, особенно в преддверии зимы. Он прикрыл на миг глаза и начал отворачиваться, сочтя видно разговор оконченным, но Ларрэ — нет. Ларрэ вскочил, словно не он только что рыдал в три ручья, словно не его чувства горчили в корне языка столь отвратительно (Илай поморщился и потер висок кончиками пальцев), и сделал два быстрых шага к старшему из магов: — Гай, мы должны найти тех, кто это сделал! Вдруг они… — он задохнулся, сморщился, будто снова собираясь зарыдать. — Орден, — вдруг сказал Гай, и Ларрэ замер с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами, а Илай поклясться был готов, что выглядит немногим лучше. Что он… что? — Это был Орден, Лара. Суд Ордена и его кара. Нам некого искать, — Гай оторвался от стены и пожал плечами. — Стас, сходи за водой. Лара, иди с ним, умойся, прополощи рот. Илай, — маг посмотрел на него и пожал плечами снова, — помоги мне с ужином. — Орден? — повторил Ларрэ растерянно, словно не услышав приказа. — Но, Гай… — Лара! — маг ударил по стене раскрытой ладонью, и, казалось, та завибрировала. — Ты. Идешь. Со Стасом. Сейчас! — Да, майстер, — целитель опустил голову и кивнул, прежде чем выйти из хижины следом за ожидающим в дверях Анастасом. Илай успел заметить слезы в его глазах. Илай успел почувствовать отвращение и болезненное разочарование младшего из человеческих магов. Только от Гая не исходило ничего. Старший из магов отвернулся, словно ничего не произошло, едва его товарищи (спутники? Подопечные? Ученики? Илай не был уверен, не теперь) покинули дом. Он, прищелкнув пальцами, развел огонь в покрытой копотью печке и сосредоточенно выкладывал засушенное мясо и мешочки с крупой и травами на узкий стол. Илай встал и подошел ближе, украдкой утащил одну из полос, сунул в наполнившийся слюной рот, почти не чувствуя вкуса. Маг обернулся на звук, дернул уголком губ в призраке усмешки и продолжил разбирать содержимое длинных полок. — Орден? — рискнул спросить Илай, прожевав. В ответ раздался долгий и тяжелый вздох: — Городской мальчишка, а? — Гай продолжал смотреть на банки и свертки, и Илай видел лишь четкий профиль с глубокими, залегшими под скулами и на месте глазниц тенями. Пламя высветляло темные глаза, играло в них бликами, окрашивало почти золотом. — В Вешне такого не случалось уже столетие, если мне не изменяет память, а книги не врут. — Орден сжигал города? — уточнил Илай и затаил дыхание, заметив, как закаменела спина мага, а ладонь зависла над одним из свертков. — Закон гласит, — тяжело и очень-очень ровно начал тот после долгой паузы, — что всем, кто укрывает темного, кто заступается за него, дабы избежал тот справедливого суда и заслуженной кары, наказание едино — смерть. Закон гласит, что место, в коем произошло сие действо должно очистить огнем. Каждый из детей Ордена знает эти законы, и чтит их, и исполняет, как должно. — Даже ты? — Даже я, — маг обернулся, но лицо его почти полностью скрывали тени и заволакивала Тьма, сочащаяся изнутри. Илай чувствовал ее, как никогда раньше. — Особенно я. Хочешь спросить, сколько темных я убил и сколько сжег деревень? Он чувствовал горечь. Не как от Ларрэ, не отчаянную. Иную. Порождающую Тьму и питающуюся ей. — Хочу спросить, отчего не убил меня, — отозвался Илай, ощущая разлитую по хижине недвижную силу, ощущая горечь, боль, зарождающуюся ярость. Он ждал крика. Он ждал удара. Он ждал очищающего пламени и истинной смерти. — Не знаю, — ответил Гай и отвернулся обратно к огню. — Я больше не буду спрашивать, — парой невыносимо долгих мгновений спустя зачем-то пообещал Илай напряженной, застывшей спине старшего из магов, и он не ожидал никакого ответа в этот раз. Совершенно. Но Гай рассмеялся.