Сенің шешің

— Откройте учебник на пятьдесят седьмой странице, упражнение четыре точка двенадцать, — Светлана Васильевна с характерным шелестом и треском рукой закрепила нужные страницы в учебнике, пробежалась нахмуренным взглядом по указанным примерам, словно на глаз оценивая каждый по уровню сложности, примеряя, кого же позовёт решать один из них, бедных и несчастных, скрючившихся под тяжестью её сурового выбора. — Живее! Кто пойдёт к доске?       Она была сегодня по-особенному бесцеремонна и криклива, и даже намного чаще её брови резко в искреннем поражении подскакивали, а глаза ещё злее щурились при виде еле выведенных на доске каракулей и цифр-инвалидов. Хотя казалось бы, куда ещё больше гневаться… И даже то, что она, напряжённая, нервно постукивающая карандашом по столу, дающая последнюю волю ученикам, демократично спрашивала у ребят, кто же осмелится начать решать эти страшные, нечеловеческие упражнения по алгебре, не означало, что она настроена к ним дружелюбно, а даже наоборот.       Шёл последний урок алгебры. Самый последний, чёртов девятый урок, который так зудился всем в расписании уже которую неделю… Дополнительное занятие, на которое Светлана Васильевна созывала всех неудачников и троечников в математике с параллели… Вот ей что, делать больше нечего? Ей правда хочется возиться тут со своими нерадивыми учениками? Или ей доставляет удовольствие создавать себе и им проблемы? Удивительная женщина!..       На этот урок пришлось сегодня прийти и уставшему, изнемождённому тяжестью учебного дня Ботану, который должен был решить контрольную за прошлый урок, что пропустил, пока помогал украшать актовый зал шариками-ленточками-буковками… Вот же выпала несправедливость: пока весь его класс занимался, Ботану приходилось проводить время в актовом зале, а сейчас отсиживать в душном кабинете девятый урок с кучей безголовых тунеядцев…       Единственное радовало – Оливия тоже приходит на этот кружок. Она, ссутулившись, заняла место за последней партой, с задумчивым, серьёзным лицом разглядывала что-то в окне и попутно грызла карандаш. В этот раз ей не удалось устроить себе внеплановый отгул и сбежать домой, наплевав на эти занятия, хотя раньше такие аферы у неё получались на ура. Оливия же как будто заложница этих занятий – пойманный заключённый, которого заставляют решать кучу уравнений и задач по алгебре и геометрии в наказание. Порой Ботану её даже становилось жалко, она ведь сама рассказывала ему однажды, как трудно даётся ей учёба.       Уже с первых минут он почувствовал напряженную, суровую тишину в кабинете, и от неё стало не по себе. Ботан, уместившись на своём стуле и молчаливо оглядывая класс, ждал только своей тетради и листочка с заданием. Неприятно было тут находиться в компании лодырей и лентяев.       Тяжесть на душе никак не спадала. Откуда же они берутся, эти булыжники в душе, которые оседают на самое дно души и заставляют чувствовать боль? А боль ещё такую… Рассеянную. Не поймаешь её на раз-два, не устранишь так быстро, как хотелось бы. Как будто воспаляется и гноится что-то под рёбрами, а что – чёрт его поймёт. Хочется понять, отчего так плохо-то ему, Ботану, а копаться и ковырять душу слишком для него сложного и муторно. А уж тем более сейчас. Потом, всё потом… Нужно сосредоточиться на задачах, повторить все формулы, которые проходили в этом разделе, все определения…       Наверное, успокаивало лишь одно. — Павел Черненко, девятый «А» класс. Марш к доске!       Оливия, победно «по-змеиному» ухмыльнувшись, шумно выдохнула с неким облегчением, забывая об уроке совсем. Окончательно расслабилась. Даже если они силком её затащат на этот грёбаный урок, – она разве примется что-то делать, а? Да Стар даже тетрадки и учебники носит на школьные занятия с трудом, а уж на внеурочные – тем более! Верится с колоссальным трудом, что ей правда есть, на чём записывать всю эту непонятную околесицу, которую Светлана Васильевна несёт!.. Смешно!..       Она и сегодня была невзрачна. Опять и снова. Синюшные круги под глазами, равнодушные опущенные глаза, которыми она ни разу не взглянула на Ботана, и порой сверкающая кривая улыбка, словно выжатая изнутри, играла на её лице. Ботан изредка поглядывал на Оливию краем глаза, чтобы найти хотя бы какие-то причины для такого странного поведения.       Потому что он теперь совсем не понимал её. И раньше не очень понимал, а теперь и вовсе потерялся в догадках. Последние несколько дней так уж точно. Что с ней случилось-то, что расстроило?.. Оценки Оливию никогда не заботили, выпивающая мать не имела никакой ценности в её жизни, а всё остальное было и подавно сущей ерундой. Буквально дня четыре назад она весело размахивала ложкой, обсуждая с ним в столовой какую-то чепуху, случившуюся с её классом на уроке химии, буквально четыре дня назад ловила его на переменах и хихикала, веселилась во всю, а за последние несколько дней… Словно внезапно потухла. Бойкая, горящая искра куда-то исчезла. Погасла на пустом месте.       Она даже не взглянула на него ни разу за сегодняшний день, да что ж это такое!.. Делала вид, что всё осталось на своих местах, всё по-прежнему, ничего не изменилось. Как же так можно-то?.. И это на самом деле пугало Ботана не не шутку. Может, Оливия дуется на него из-за какой-то чепухи?.. Может, в жизни у неё что-то случилось поистине плохое, что она решила так закрыться?.. А тогда что же она такого ужасного чувствует, что даже с Ботаном, её приятелем, не делится?.. Как же с Оливией порой трудно… — Твоё задание на урок! Сдаёшь его ровно со звонком, понятно?       На стол опустился небольшой листочек, где Ботан уже заприметил какие-то большие уравнения, множество числовых значений и примеров, но, пробежавшись взглядом по заданиям, сразу понял, что они никакой трудности для него не представляли. Он еле-еле кивнул Светлане Васильевне ватной головой, но мысли всё ещё путались и сплетались, шипели, как радиоприёмник, который не может поймать нужную волну, и это не давало сконцентрироваться.       Ботану всё казалось, невольно казалось, что Оливия поглядывала на него пару раз с задней парты, но, когда он оборачивался на неё и с подозрением щурился, она мигом успевала отводить глаза и делать прежний, совершенно невинный вид. Вот, чёрт возьми, хоть убей, но ему казалось, что она смотрит на него с последней парты, а не рисует что-то в тетрадке и увлеченно копается в рюкзаке. Ботан готов был поклясться, что её любопытные взгляды падали на его макушку, а он даже поймать их не мог!..       За окном ещё кружил снег, большие хлопья безмятежно падали на землю, играя в догонялки друг с дружкой… Хотя март месяц уже заявился на пороге, долгожданная весна ещё опаздывала, уступая место зиме. Температура на улице практически не поднималась, лишь порой радовала жителей города потеплениями на пару дней, но это была ещё не настоящая весна – так, озорные игры природы…       Приятно грелось внутри сердце от осознания, что совсем скоро наступит это волшебное время года. Оно для Ботана всегда ассоциировалось только с добром, счастьем и верой в чудо – теплые воспоминания о нём шли толстой нитью ещё из далёкого детства и грели душу. Уже скоро, совсем скоро наступит весна, согреет их город, принесёт с собой тёплые лучи солнца и рассыпет по каждому даже самому узкому переулку, зазеленеет свежая и чистая травка на дорожках, запоют довольные птички, прилетевшие с дальних краёв!..       Прошло пару минут, и Ботан начал выполнять задания контрольной. Ему всё же удалось успокоиться после таких бурных рассуждений, отложить мысли об Оливии в дальний угол души, взять себя в руки и приняться за работу. Времени оставалось не так уж и много, нужно было торопиться. Хотя для Ботана такие задачки были ну уж слишком простыми, он решал такие по сто раз, всё равно: засиживаться тут надолго тоже не особо хотелось.       Вдруг его за плечо затормошил обеспокоенный Колька, сидящий позади него за партой. Он, робея, протягивал Ботану какой-то испачканный чернилами огрызок, делал это как-то нервно, словно хотел от него поскорее избавиться. Неймется ему, что ли, Кольке-то? Вроде порядочный паренёк, а порой такую ерунду вытворяет! Листочек он ему на важнейшей контрольной всучить хочет… Опять, что ли, решить что-то надо? Всё по-новой?! Слов они не понимают уже совсем? — Сколько раз говорил, что я не помогаю с решениями! — злостно прошипел Ботан, отмахиваясь от листочка, как от назойливой мухи, но Колька не унимался. Он словно на долю секунды слегка растерялся от его тона, но тут же сообразил и ответил: — Да больно надо, Ботан, тебя донимать! Мне та девчонка с параллели бумажку какую-то суёт, говорит, что тебе… — в спешке оправдывался Колька, пригнувшись, но слова его дёрнули Ботана за живое.       Он с накатившим волнением обернулся к однокласснику, чтобы понять, врёт он ему или правду говорит. А чья бумажонка-то?.. Ботан был уверен, что в тот момент покраснел, как рак, от тревоги, набирающей обороты, потому что сердце внезапно подскочило в груди и завертелось, как юла, не давая покоя. — Какая девочка с параллели? Оливия? Решить задачку, что ли, надо?.. — в смятении тише прошептал Ботан, а сам вновь нерешительно взглянул на Оливию – она демонстративно разглядывала табличку-напоминалку на стене сбоку о теореме Пифагора. — Не знаю! — наотмашь ответил Колька, отмахиваясь от него. Он явно не хотел вникать в суть дела и неоплачиваемо работать почтальоном на уроке алгебры. — На! Это тебе!       Он втиснул в его разжатую, расслабленную ладонь мятую бумажонку, видимо, наспех выдранную из тетрадки. Что ж, Ботану оставалось лишь надеяться, что этот огрызок появился не с помощью чьей-то тетрадки по математике. Он сунул записку под парту, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, с приглушенным хрустом развернул её аккуратно, стараясь быть как можно тише, а взгляд мигом пронесся по написанному: «Я жду тебя у ворот школы, Ботаник. Надо поговорить. Оливия.» — кривым почерком Стар были выведены буквы, и Ботан вновь осторожно глянул на Оливию. Она, словно и ничего не заметила, ничего не писала, озиралась по сторонам и наблюдала за прыгающими за окном воробушками. Ботану даже на секунду показалось, что это кто-то решил глупейшим образом безобразно подшутить над ним, разгрызть его чувства, а он что-то напридумывал себе тут про Оливию, про её переглядки!.. Нет – почерк уж точно её. Даже самый умелый человек, наверное, ни за что на свете не смог бы спародировать её буквы: слегка подкошенные, не до конца выведенные правильно, но жирной, оставляющей грязные кляксы пастой.       Ладони подрагивали, а кончики пальцев совсем похолодели, когда Ботан неуклюже завернул полученную записку и засунул в учебник, чтобы никто её не заметил. Хотя даже это письмецо было для Ботана неутешительным. Слишком холодным и лаконичным оно было, но он чувствовал: Оливия хочет сказать ему что-то важное и серьёзное, раз вызвалась встретиться. В обычной обстановке гордость навряд ли позволила бы ей пойти первой навстречу… Если же она признает, что больше не хочет с ним общаться, что он ей совсем надоел, Ботан однозначно больше не выдержит такого несчастья. Лёгкие скручивались в трубочку от таких трагичных мыслей…       О чём это поговорить она хочет, чёрт возьми? Что за выходки такие, а?.. Как назло контрольная теперь шла совсем из рук вон. Голова забилась всякой чепухой.       Вот надо же, а! Вот умеет же эта… Оливия!..

***

      Оливия стояла у ворот школы, как и обещала, и упорно ждала Ботана. Его силуэт всё никак не появлялся на крыльце, хотя он одним из первых выскочил из класса, когда раздался звонок. К слову, для Ботаника это очень несвойственно. Время шло, а на улице, между прочим, не май месяц стоял, ветер дул холодный и пронизывающий. Под ногами порой даже можно было прощупать какую-то сырость прошлых дней, обросшую корочкой льда и припорошенным снегом. Стар, закутавшись как следует в чумазую куртку, стояла всё такая же безжизненная и уставшая, нечёсаные чёрные кудряшки развивались на ветру, а взгляд кружил из стороны в сторону. Она, хотя и устала, всё равно волновалась.       Закинутая на одно плечо подранная сумка так надоела, что хочется уже скинуть её на землю и не поднимать: школа надоела хуже горькой редьки. Бесконечный поток заданий, контрольных, визжащих и орущих в гневе училок, толпы таких же оборванцев, приходящих хернёй пострадать в школе… Достали. Ещё и пугают, уроды, думают, что это подействует. Отчислить они её давно хотят, ага! Ещё чего! Да она, если так глядеть, чище всех вместе взятых в этой школе! Плевать она хотела на их пустые угрозы. Мало было у Оливии проблем, теперь ещё и из-за них про это надо думать. Кретины.       Но главное сейчас, чёрт возьми, успокоиться. Вот именно сегодня и в этот миг – уж точно. Всё ещё неплохо. Пока что.       Разгремевшиеся внутри органы не давали покоя, а необъятная, тягучая тревога от ожидания гудела где-то в животе, скрученном в узел. Однако Оливия не подавала виду: нахмурилась, прищурилась, изображая на лице некое лживое подобие улыбки.       Хочется закурить, но Ботан же опять пищать начнёт, лекции свои читать, что это вредно скажется на этом её кишечно-желудочном тракте, лёгкие хуже будут работать… Оливия невольно улыбнулась от мыслей о Ботанике.       Не успела она нырнуть в карман за зашарпанной пачкой сигарет, как фигурка Ботана показалась в дверях здания, оглянулась нерешительно, крутанулась вокруг себя и, заприметив Оливию, в спешке зашагала в её сторону. Стар в тот момент захотелось принять какую-то непринужденную позу, может, облокотиться на решётку ворот и вздернуть голову с ухмылкой, как Оливия делала это обычно, но мысль, которую она сейчас хочет ему донести, протрезвила разум и заставила просто ждать. Ждать неизбежного кошмара или неземного счастья. — Что? — почти прошептал Ботан, когда подошёл к ней и не спеша засунул руки в карманы, робеющей змейкой запустив ладони в них. Так всегда было комфортнее. Точно – ему так удобнее. — Чё «что»? — оживилась Оливия, опустив взгляд на Ботана. — Ты просила меня прийти к воротам школы… И я пришёл, — странный разговор задавался между ними, а нетерпение внутри кипело.       Ботан ожидал услышать сейчас всё что угодно. Мозг не отдавал отчёта о своих действиях, совсем слетел с катушек, больше не подчинялся хозяину и думал как-то сам по себе, перебирал все слова в голове, пытаясь расфасовать их, систематизировать и понять, в чём же дело состоит… Однако чёткого и ясного ответа не находил, и от этого по коже пронесся будоражащий мороз.       Ботан не знал, что будет дальше. Давай, дыши глубже, медленнее, ведь это должно сейчас помочь успокоиться!.. Но сердце было неугомонно. У Ботана никак не получалось. Леденящий тяжёлый воздух проникал в лёгкие с каждым вдохом всё ниже, лизал раскаленным до предела языком нутро, не оставляя и живого места внутри, прожигая до самых костей… — Просила, — повторила она, теперь уже растерянно всматриваясь в свои ботинки так внимательно, словно там и вправду было что-то интересное. Она вновь быстро зыркнула на Ботана, проверяя его реакцию.       Да она словно издевается, эта Оливия!..       Но оба молчали. Ещё бы чуть-чуть, и Ботан, клянётся, убежал бы из-под этого кошмара, давящего на него всё сильнее и настойчивее… Оливия никак не хотела говорить о том, зачем завязала всю эту канитель, а Ботан от страха боялся пошевелить языком, совсем онемел. Сухие губы его подрагивали, он чувствовал, как из-под контроля мозга ушли и руки – они в карманах тряслись, что он не мог этого остановить. Хотелось твердить самому себе: «Соберись, соберись, прекрати паниковать!», ведь раньше это срабатывало, но теперь переживания и обнимающий страх бесцеремонно брали шефство над телом.       Ботан глядел на Оливию, пытаясь понять её намерения, разгадать эту череду загадок, которые она ему задала, и перестать себя мучить этими ужасными мыслями… Что с ней случилось, что произошло, что Ботан сделал не так, за что она теперь стоит перед ним, хмуро оглядывая школьный двор? Может, он и вправду где-то её обидел, напортачил, но где же, где?.. Почему она ничего не говорит, зачем тянет резину… Ботан не понимал. Совсем-совсем не понимал.       Глаза Оливии ни о чём ему не говорили, однако предупреждали – что-то страшное она сейчас выдаст ему… Эти мысли совсем вскружили голову, не позволяя ни то, что здраво мыслить, даже управлять своим поведением и эмоциями. Казалось, что Ботан в любой момент мог взорваться от такого напора. Разум уплыл куда-то и залег на дно огромного океана, ослабел и размяк… — Ты будешь со мной встречаться? — выпалила она.       Что?       Его в этот же миг ударило молнией. Жгучей, пронизывающей, ломающей, болезненной, что хотелось корёжиться в муках и биться в истерике. Ему показалось, что он пьян. На голову пьян, нетрезв, и всё это мираж, который привиделся ему в дурном, сумасшедшем сне… Ботан больше не чувствовал конечностей и думал, что сейчас упадёт без сознания, вот-вот, и грохнется обязательно, не помня себя… Земля уплывала из-под ног, он чувствовал лишь вату, мягкую и воздушную, расстилающуюся туманным одеялом под его напряженным телом.       Ботан прикусил губу от неожиданности, из-за чего спустя секунду почувствовал острую боль и ощутимый металлический вкус, медленно расходящийся во рту. Казалось, что пульсирующие сосуды уже скоро лопнут внутри, их растерзают, разорвут, что горячая кровь разольётся по телу, а организм извернётся в жгут, потому что Ботан чувствовал, как под рёбрами безбашенным ритмом барабанило сердце.       Оливия смотрела на Ботана, напрямую, впритык, что тёмные глаза её засверкали, заискрились, заиграли всеми красками. Такими Ботан их ещё никогда не видел – в них бурлило волнение и ожидание. Бледное лицо было на вид спокойным, бесстрашным, но Ботан понимал, какой цунами происходил у неё в душе. Она всегда такая – на вид смелая, безразличная, но Ботан за столько лет дружбы научился распознавать её эмоции по щелчку пальцев, видеть насквозь… — Встречаться?.. — пролепетал Ботан тихеньким голоском, смакуя это слово. Такое серьёзное, ответственное, такое громоздкое. — О-о-оливия…       Она, поджав губы, смотрела на Ботана, ожидая твёрдого и ясного ответа, но буквы в слова сами собой перестали в этот миг собираться, как будто разлетелись в один момент в разные стороны, потерялись, и Ботан забыл, как нужно правильно говорить. Что она сейчас, чёрт возьми, сказала? Может, у Ботана просто очередная перегрузка после тяжёлого рабочего дня, и всё это несбыточная галлюцинация? — Встречаться, — повторила она в попытке звучать увереннее, а Ботан вновь не поверил своим ушам – она говорит это вновь, это шутка, это розыгрыш его одуревшего под конец дня организма, да-да!..       Его заколотило как в лихорадке. Он теряет контроль над собой, теряет любую адекватность, сознание стирается в порошок, а страх беспощаден, сжимает душу и разъедает её по кусочкам. Ботан болен, чёрт возьми, смертельно болен, ему незамедлительно нужна скорая помощь, таблетка, которая бы сейчас привела спутавшиеся комком мысли в порядок, замедлила время и остановила этот хаос… — Оливия… — выдыхает он, а сердце запело где-то в груди визгливую песню. Лишь её великолепное имя крутилось на языке, лишь её громкие слова бились в голове, как жужжащие пчёлы в закрытой банке, желающие выбраться из плена на свободу.       Терпение её накалялось: Ботан чувствовал это. Глаза у Оливии стали такие здоровенные, любопытные, ожидающие, что она глотала каждое его слово, старалась залезть в его шкуру и найти ответ на поставленный ответ… Но даже он сам совершенно не понимал, что нужно говорить сейчас, пытался утихомирить собственные трепет и тревогу, но они всё равно штурмовали его уставшую душу, словно завоёвывали его последние крупицы самообладания и властвовали над ними как только могли. — Ты мне нормально скажи: ты меня любишь? — злилась Оливия.       Этот вопрос совсем выбил из колеи. Чёрт возьми, Оливия, прекрати это издевательство, прекрати-прекрати!.. Ботан хотел убежать, скрыться, пока ещё не поздно, и пока эти тёмные глаза напротив не посмотрели на него с укором, не испепелили его в гневе, хотел бестактно ломануться домой и тщательно обдумать всё, прежде чем вести такие дискуссии!.. — Л-лю-люблю… — еле дыша, еле хватая губами свернувшийся густой воздух, ответил Ботан. И не соврал. — Хорошо… — выдохнула она, засовывая руки в карманы. — А теперь внятно скажи мне, твою мать, будешь ты со мной встречаться, или нет!       И он хотел. Очень хотел. Даже слишком. Столько думал он об Оливии, столько мечтал за прошедшие дни, что она вновь заговорит с ним, скажет ему пару слов, не оставит на переменке без хитрого взгляда и доброй улыбки, и вот, казалось бы, искренняя Оливия, вновь стоящая перед ним, вспоровшая душу и ждущая важного ответа. Не этого ли он хотел столько времени?..       И ведь он любил. Очень сильно, но нежно и аккуратно. Где-то даже в глубине души, словно не по-настоящему… Не так любил… Слово «люблю» было для него слишком громким, широким, пугающим… Затаившимся под густым туманом мечтаний и никогда-никогда оттуда не выбирающимся, лишь иногда с улыбкой выглядывающее и дразнящее, подначивающее… Из того самого сладостного мира, где Ботан и Оливия на идеальной планете с идеальной жизнью, идеальной школой, идеальными взаимоотношениями и идеальными чувствами. А «люблю» это же, кажется, ответственность… — Будешь со мной встречаться?       Оливия была настроена чётко, готова была бороться до конца за свой ответ. К сердцу Ботана, словно щедро облитому бензином, подносили маленькую, заманчивую искру. Горящую скромным огоньком спичечку, готовую в любой момент рыжим могучим пламенем сжечь к чертям собачьим его обессиленное сердце и не оставить даже пепла.       Ботан потерялся. Ботан забылся. Ботан не понимал самого себя, свои противоречия, чувства и эмоции, не понимал Оливию, так серьезно настроенную, напавшую на него тигрицей после тяжелого школьного дня и изрезавшую его душу острыми когтями. Слёзы потекли по его щекам крохотными капельками, оставляющими за собой блестящие речки. Что же ты желал тогда, Ботан, когда молил, чтобы она снова обратилась к тебе и одарила капелькой внимания и любви? Зачем же ты думал о ней все эти дни, зачем искал её в столовой на большой перемене, зачем проходил мимо её кабинета и тихонько заглядывал туда, выискивая знакомый ссутуленный силуэт? Зачем кормил себя столько лет незыблемыми надеждами, если теперь растерян и напуган рядом с ней? Чтобы вновь потерять Оливию и её хрупкое доверие из-за своей робости и нерешительности?..       Разразившиеся чувства нахлынули вновь и занесли его с головой.       Он улетел. Улетел далеко, куда-то даже в стратосферу. Но синюшные, уже почти прозрачные то ли от прохлады, то ли от испуга губы вымолвили выдохшееся, ломающееся согласие, раздевая его слабую душу догола.