Sycorax: another story

No, you'll never be alone. When darkness comes you know I'm never far. Hear the whispers in the dark. - Skillet (Whispers in the Dark).

Йокогама прекрасна осенью, как и любой другой город - относительно. На первый взгляд, вокруг полно «книжных» картин, только и ждущих, когда кто-нибудь обратит на них своё внимание. Пёстрая листва деревьев, яркие зонты, мягкие вязаные шарфы, кажущиеся на сыром ветру особенно привлекательными ароматы кофе и выпечки - всё это создаёт свой колорит, неспособный оставить равнодушным тонко чувствующих натур. На второй взгляд, Йокогама осенью - такой же город, как и все другие: бетонные джунгли, мокрый асфальт, носящийся по перекрёсткам промозглый ветер и брызги, брызги, брызги со всех сторон - из-под колёс машин, с козырьков навесов, с чужих зонтов. - Простите! - лопочет очередная неуклюжая девчонка, попавшаяся на пути. Чуя глубоко вдыхает и шумно выдыхает; как же раздражает. Его острый взгляд впивается в юное лицо - что ж, и в самом деле, девчонка. Вероятно, ученица старшей школы. Вероятно, пуста головой как пробка, если судить по тому, как тут же начала строить ему глазки. Да и длина юбки по такой погоде и времени вкупе с голыми ногами не подтверждает наличие больше двух извилин. Чуя даже на мгновение задумывается о том, чтобы пригласить её «прогуляться», но - со стороны остановки слышится женский окрик, вероятно, подруги стоящего перед ним раздражителя, и Чуя ловко огибает «препятствие» на своём пути, быстрым шагом устремляясь вперёд. «Раздражает. Как же раздражает», - только и бьётся в его голове. А ведь когда-то было иначе. Когда-то Чуя обожал осеннюю пору. Сборы урожая, ароматные яблоки, лесная сырость, запах прелой листвы и мёрзлой земли - всё это дарило ему покой. Когда-то очень давно - так давно, что всё это кажется сном - Чуя наслаждался осенью и ещё больше наслаждался Самайном. Какие яркие костры разводили в его родном поселении в ночи перерождения луны, какие чарующие своей силой и сложностью ритуалы проводили в заречье. А кровавая дань? А связи душ? А все эти заговоры и заклинания, и общение с потусторонним миром? Если бы только можно было вернуть всё это... - Давай же, детка, не ломайся. Нас никто не увидит, - слышится впереди развязный мужской голос. - Или ты хочешь, чтобы я взял тебя силой? - Ой, помогите, - слышится пьяный женский смех. - Кажется, на меня вот-вот нападёт страшный вампир. Только шагнув в сторону близлежащего парка, Чуя останавливается и оборачивается. Его взгляд скользит по постепенно пустеющей из-за начавшегося дождя улице. На ней и так-то было мало народа, большая часть которого сосредоточилась возле остановки, а теперь и подавно стало тихо. Лишь далеко впереди под чёрным зонтом бредёт какой-то старик, да позади тучная дама в ярко-алом плаще как раз стряхивает зонт, прежде чем под звон колокольчика распахнуть дверь манящей продрогших прохожих ароматом корицы и шоколада кофейни. - Ах, помогите, - слышится распутный женский стон. - Кто-нибудь, пожалуйста! Прищурившись, Чуя неторопливо отходит от узкого перекрёстка и подбирается к закутку переулка. Стоит подойти ближе, и обоняние тут же улавливает отвратительный запах грязи, мокрого бетона и отходов. Скривившись, Чуя поправляет глубокий капюшон толстовки на голове и ныряет в сумрак, чтобы всего через несколько метров наткнуться на зажимающуюся за мусорными - отвратительно - баками полупьяную парочку. И стоит только увидеть их наряды, как раздражение вспыхивает с новой силой, и зубы сами начинают скрежетать. Праздник. Они называют праздником день кошмаров, погибели и злого рока. Они называют праздником день, когда граница между мирами тонка как никогда, а беснующиеся за гранью призраки, духи и прочие твари только и ждут момента, чтобы вырваться на свободу. Глупые, глупые люди. Они пьют, обжираются, прелюбодействуют и говорят о том, о чём лучше молчать; умничают там, где не понимают ничего. Чуя так часто жалеет, что нельзя просто взять и перенести всю эту безмозглую толпу в древние века, чтобы они увидели, осознали; чтобы они испугались до кислого запаха животного ужаса. Праздник. Как можно считать праздником массовый культовый обряд, призванный сберечь и защитить, схоронить и укрыть? Идиоты. Они выставляют себя напоказ и хвастаются, у кого лицо разрисовано краше, а Чуя из года в год наблюдает это и морщится и кривится из-за их тупости, потому что внутри него живёт знание. Да, Чуя знает, как знали и древние кельты. Они понимали. Они видели собственными глазами, готовые выцарапать свои глазные яблоки, лишь бы не лицезреть кровавые вакханалии потусторонних тварей. Они уродовали свои лица и марали их грязью, глиной и кровью, чтобы после укрыться за не менее уродливыми масками, скрыть себя подлинных от взора потусторонней силы. Самайн - это не праздник, не веселье и не беззаботность. Самайн - это великое и ужасающее торжество нечисти, которую люди издревле пытались задобрить дарами и жертвами, лишь бы та не коснулась их домов. Конец старого года и начало нового, перерождение чертовки Луны, и семь тёмных ночей, в течение которых все молили богов только об одном - лишь бы выжить. Чуя знает обо всём этом не понаслышке. Он был там. Он это видел. И навсегда запомнил ужасы, что творились вокруг, когда его деревня горела, люди вопили от боли и страха, а земля усеивалась ошмётками плоти и пропитывалась кровью. - Ауч, полегче, - недовольное шипение. - Эти твои дурацкие клыки, сними их уже! - Не притворяйся, что тебе не нравится, детка, - самодовольный смешок. - Посмотри, ты уже вся мокрая... Чуя делает ещё один шаг вперёд. Его взгляд снова и снова скользит по чужим костюмам. Очередные разодетые идиоты - не новость. В центральном парке организовали тематический фестиваль, и Чуя успел побывать там в надежде на хороший улов. Всё, что он в итоге поймал - головную боль, пусть и фигурально, но истёртые в порошок зубы, дёрганье глаза и желание пробить кому-нибудь грудную клетку и вырвать сердце живьём. Праздник, праздник, праздник... Люди вокруг сущие, настоящие, полнейшие идиоты. - Эй, какого хрена? - вдруг слышится недовольный рык. - Слышь, ты, вали отсюда. Вскинув взгляд, Чуя понимает, что его заметили. «Вампир» - высокий, широкоплечий, массивного телосложения - хмурится, отпуская свою пассию на этот вечер, скалит зубы, попутно обнажая фальшивые клыки, и угрожающе сжимает кулаки. Чуя склоняет голову к плечу и переводит взгляд на девушку. Больше похожая на дешёвую шлюху, а не на ведьму, коей нарядилась, она смотрит на него мутными пьяными глазами и подёргивает губами, будто хочет что-то сказать, но не решается или просто не может выбрать. Раздражает. Как же раздражает. До сжимающихся кулаков, до впивающихся в ладони ногтей, до закушенной до крови губы. Праздник, праздник, праздник, и идиотская музыка, и клоунские наряды и маски, и все эти химические сладости, и комнаты страха, и фальшивые гадания на не менее фальшивых картах, и снова «Счастливого Хэллоуина!», и запах карамели забивается в нос и оседает в горле тошнотворным привкусом химозы и тлена. Впрочем, ограничивается ли всё лишь последними днями старого цикла? Нет. Сам мир, такой, каким он стал, заставляет Чую желать ему прихода Четырёх Всадников. - Не слышал, что я сказал? Вали своей дорогой, - снова рычит «вампир» и делает угрожающий - неуклюжий, неровный, шатающийся - шаг вперёд. Чуя глубоко вдыхает, чтобы успокоиться - снова грязь, сырость и мокрый бетон. Вдоль стены прошмыгивает жирная серая крыса. Её глаза-бусины злобно блестят в сумраке подворотни. Бликуют крупные пуговицы на плиссированной юбке «ведьмы». Взгляд Чуи скользит по её не скрытой ослабленной шнуровкой блузки и очевидным отсутствием бюстгальтера почти обнажённой груди. Над ключицей и на шее девушки блестит кровь. Она настоящая, явно набежала из царапин, оставленных дешёвой подделкой на челюсти тех, кто не умеет дразнить, всегда осушает человека на «раз». Где-то за пределами подворотни слышится громкий смех, и Чуя инстинктивно оборачивается. Там снаружи по освещённой фонарями улице проходит компания подростков. Они явно тоже из парка - обилие блёсток, остроконечных шляп, фиолетового и оранжевого и корзин-тыкв говорят сами за себя. Чуя провожает их пустым взглядом - слишком юны, чтобы стоить его внимания - а после слышит шаги за спиной, оборачивается к позабытой на мгновение парочке и... Они кричат почти одновременно. «Вампир» от боли в кулаке, который Чуя успевает перехватить на лету; «ведьма» - из-за крика своего ухажёра. И, как ни странно, именно этот крик - тонкий, пронзительный, искренний - отрезвляет Чую, выдёргивая его за шиворот из клубящегося котла раздражения, усталости и затаённой злобы на весь мир, что рождается в нём каждый год каждую осень каждый Самайн, потому что всё должно быть не так, не так, не так, чёрт побери! Чуя не должен бродить по клубам и паркам, не должен собирать улов из ряженых идиотов и не должен задыхаться от приторной сладости, что почти буквально покрывает всё вокруг гадкой липкой плёнкой. «Ты обещал мне!» - в который раз мысленно кричит он, пока его пальцы сжимают чужой кулак; кости хрустят, и «вампир» с воем падает на колени, дёргаясь в его хватке. - «Ты обещал, ублюдок! Ты обещал!». - Заткнись, - холодно бросает он, поднимая острый взгляд на вжавшуюся в стену «ведьму», что продолжает издавать все эти громкие звуки, от которых его головная боль возвращается скоростным поездом. Она не слушает. Они никогда не слушают. И всегда совершают ошибки, вроде попыток сбежать. И всегда всё напрасно; как и на этот раз. Стоит отпустить «вампира», что мгновенно заваливается на бок, прижимая сломанную кисть к груди и баюкая её, как «ведьма» обретает силу в ногах. Чуя отдаёт должное её скорости и прыткости. Пьяная, в неудобной обуви с высокими каблуками, вся трясущаяся от ужаса, она очень шустро проскальзывает к выходу из подворотни - совсем как та крыса, что давно скрылась в тени. Только эта девчонка не скроется, и Чуя даёт об этом знать, когда в мгновение ока оказывается за её спиной, хватает за волосы и дёргает на себя. Её пронзительный, полный паники крик эхом отскакивает от стен и таки пробивается наружу из тёмного закутка улицы. Неторопливо ковыляющий к остановке и как раз проходящий мимо старик под чёрным зонтом дёргает от неожиданности и испуганно оглядывается на темнеющий проход. Свет фонарей не проникает туда, и, постояв на месте ещё немного вслушиваясь в воцарившуюся тишину, старик направляется дальше, лишь изредка тревожно оглядываясь назад. Но даже если бы ему хватило смелости заглянуть в проулок, он бы ничего не обнаружил. Разве что подбежавшая к валяющейся на земле широкополой ведьминской шляпе крыса сверкнула бы на него злыми глазами-бусинами, прежде чем вгрызться зубами в обшитую фиолетовыми пайетками ткань и потащить её прочь.

***

- Вы вернулись, Чуя-сан... Швырнув свою разодетую ношу на пол, Чуя встряхивает головой и снимает липнущий к макушке капюшон толстовки. На улице начало лить как из ведра, и он успел промокнуть до костей, пока добирался до условленной точки сбора. Зачесав со лба вьющуюся от воды чёлку и окинув взглядом просторное складское помещение, Чуя обращает внимание на сидящего на одном из пыльных ящиков Акутагаву. Тот поднимается и склоняет перед ним голову, а после указывает на ведущую в соседнее помещение запертую дверь. - Мой улов уже там. Джинко вернётся через... - Я уже здесь. Накаджима спрыгивает откуда-то из-под крыши и бесшумно приземляется на пол. На его плече болтается тело бессознательного мужчины, и Чуя не может не чувствовать благодарности, когда перевёртыш подходит к нему и сбрасывает свою ношу в компанию к «вампиру» и «ведьме». Если бы не Акутагава и Накаджима, собирать улов было бы куда сложнее, и Чуе пришлось бы находиться среди неприятных ему людей на часы дольше. С другой стороны, что Акутагава, что Накаджима - оба вызывают у него смутное раздражение, потому что Чуя знает, кто их послал - кто посылает их к нему из года в год - и всё это только лишний раз напоминает о том, как должно было быть, как ему было обещано, и как - Чуя начинает всерьёз в это верить - никогда не будет. - Итак, ровно одиннадцать, - озвучивает он очевидное не без ноты облегчения в голосе и устало растирает шею, осматривая пыльный, но достаточно ровный пол. - Пять внутри круга, пять снаружи круга, и единица в центре. Вы знаете, что делать. Акутагава и Накаджима одновременно кивают и принимаются за работу. Немного понаблюдав со стороны за их мельтешением, Чуя ещё раз осматривает склад и направляется в дальний угол, где оставил заранее заготовленные для ритуала вещи. Приятно не быть тем, кто передвигает грязные ящики, чтобы не мешались, разматывает грубые верёвки и перетаскивает из запертой подсобки бессознательных людей. Во всей этой чертовщине Чуе всегда куда больше нравилось готовить отвары и смеси и сплетать новые усиленные заклинания для призыва. С другой стороны, доверять выбор места Акутагаве и Накаджиме всё же не стоило. Да, этот склад находится на окраине портовой зоны, он давно заброшен и заколочен, и сюда точно никто не сунется, но этот проклятый сквозняк из всех щелей - Чуе придётся удерживать контроль над пламенем свечей магией; как будто у него без этого будет мало работы. - Всё готово, Чуя-сан... Если и есть в Акутагаве что-то приятное, так это его голос - шелест листвы на ветру, журчание воды, набегающей на берег. Не громкий и не тихий, не высокий и не низкий, голос Акутагавы похож на шёлк, на черноту, на пустоту. Это приятный звук, и Чуя делает вид, что не слышит с первого раз, чтобы его окликнули ещё раз, и только после поворачивается, чтобы оглядеть творение чужих рук. Что ж, всё правильно, всё так, как он и сказал: пять стульев расставлены малым кругом, ещё пять стульев стоят большим кругом, и один-единственный стул внутри малого круга, будто центральная свеча на верхнем ярусе торта. Не повезло вынужденным «гостям», торт этот не из бисквита и шоколада и предназначен он не для них. Скорее, он из них. - Хорошая работа, - коротко бросает Чуя, вновь отворачиваясь. В его руках сменяют друг друга чаши, кисти, мешочки с травами и пузырьки с порошками. Ему нужно подготовить смесь, которая станет его защитой и одновременно путеводной звездой для гостей из-за Завесы. Подумав о последних, Чуя не может сдержать неприятную дрожь и ещё тщательнее следит за тем, сколько и чего отмеряет, рассыпая по медным и деревянным плошкам. Он не может допустить ошибку, не может позволить себе сделать что-то не так. Если смесь не получится сбалансированной и однородной или если он неправильно нанесёт ею хоть одну линию, ритуал сорвётся, и его растерзают на куски. Не то чтобы это волновало Чую, особенно с учётом того, что главное его «сокровище» давно не находится внутри «шкатулки», и всё же опозориться вот так - веками стыда не оберёшься. - Нам нельзя остаться? Накаджима как всегда подбирается бесшумно. Чуя бросает на него мимолётный взгляд и вновь сосредотачивается на помешивании жидкостей в двух разных чашках. Это хороший вопрос - можно или нельзя. До этого дня Чуя предпочитал не рисковать возможным благополучием своих навязанных помощников, но, если быть до конца честным, он никогда не задумывался о том, что будет, если Акутагава и Накаджима останутся и будут присутствовать во время проведения ритуала. Полудемон и перевёртыш - они принадлежат и одновременно являются чужаками для обыденного человеческого мира. Что произойдёт, если они окажутся рядом с открывшимся проходом за Завесу? Их утянет прочь? Или они окажутся дополнительными путеводными нитями для своих дальних сородичей? - Нет, - отвечает Чуя, доставая золотую чашу и попутно думая о том, что с него и его нервов достаточно и обычной дикой своры. - Когда я буду готов начать, вам лучше убраться куда подальше. А теперь - руки. Недовольный очередным отказом, Накаджима поджимает губы, но протягивает обе руки. Чуя достаёт острый клинок с посеребрёнными краями и без всяких колебаний режет чужие запястья. Плоть шипит, будто вода попала в раскалённое масло. Накаджима глухо рычит, скаля клыки из-за контакта с серебром, и сверкает пожелтевшими глазами. Чуя игнорирует всё это, удерживая его руки над золотой чашей и цепким взглядом наблюдая за тем, как в неё набирается прозрачно-алая кровь. Он знает, Накаджима каждый раз так раздражается, потому что ему дан приказ помогать Чуе и оберегать, но серьёзно - кто убережёт его самого, если что-то пойдёт не так, ритуал сорвётся, и Грань между мирами выйдет из-под контроля Чуи? - Они начинают приходить в себя, - шелестит где-то за их спинами Акутагава. Чуя на мгновение прикрывает глаза, мысленно настраиваясь на вой, плач и бесполезные мольбы, а после отпускает запястья Накаджимы, попутно впихивая в его ладонь пузырёк с волчьим зельем, чтобы выпил и залечил раны. Взяв наполненную кровью перевёртыша золотую чашу, он медленно покачивает её по кругу, наблюдая за тем, как крупицы золота начинают реагировать, частично облезая и растворяясь в алой жидкости, а после отставляет чашу на ящик и выливает в неё содержимое из двух плошек, тут же начиная размешивать содержимое широкой ворсистой кистью. - Что с луной? - уточняет через несколько секунд, оставляя кисть в покое и доставая второй кинжал, прижимая его к собственному запястью и пуская кровь. - Сегодня пасмурно. Это может стать проблемой? - Нет, - помедлив, отвечает Накаджима, поднимая голову и глядя на чёрное небо сквозь разбитое окно почти под самой крышей. - Энергия сильная, очень активная. Зверь скребётся внутри и просится на свободу. Думаю, никаких проблем не будет. - Тебе стоит чаще отпускать свою сущность на волю, - не в первый раз замечает Чуя, наблюдая за тем, как жидкость в золотой чаше начинает мелко бурлить, когда его кровь попадает в общую смесь. - Вам обоим. Стоит позволять себе подобные малости хотя бы в Самайн. То, что вас послали сюда для работы, не отменяет того факта, что вам тоже нужно выпускать пар. - Этот мир отвратителен, - едва слышно фыркает Акутагава; прозорливый и заботливый Акутагава, который неторопливо перемещается от жертвы к жертве, завязывая им рты остатками грубой серой верёвки. - Я ненавижу его и хочу поскорее вернуться домой. Чуе нечего на это ответить, потому что он разделяет мнение своих помощников. Современный мир ужасен. Люди всегда были сущим кошмаром, но, как говорится: «О времена, о нравы». Чуя отдал бы многое, чтобы вернуться в прошлое, чтобы хоть ненадолго оказаться в своей прошлой жизни, когда всё было так чертовски просто, и ему не приходилось прикладывать столько усилий, чтобы провести один крошечный тёмный ритуал. «Крошечный тёмный ритуал?» - насмехается его эго, скаля острые клыки. Что ж, возможно, не совсем крошечный и не тёмный, а чернее самой чёрной ночи, но сути это не меняет. Мест силы на земле почти не осталось. Ещё меньше осталось тех, кто знает и верит. Нечисть предпочитает убираться за Грань. Старые колдуны и ведьмы, блуждающие по земле неприкаянные тёмные сущности - все они убираются куда подальше, потому что безверие губительно для тёмной материи. И всё же - недостаточно губительно, чтобы земля стала полностью безопасным местом, иначе Чуи бы здесь не было, как не было бы и Акутагавы с Накаджимой и всех этих попавшихся в его сети людей. - К-кто вы? Что вы... Нет! Пожалуйста, отпустите! Конечно, это должна быть она - очнувшаяся первой «ведьма» со звонким голосом, которая явно успела протрезветь от всех этих «приключений». Её жалобный вскрик гулким эхом отскакивает от стен. Глухим воем вторит этому эху залетевший в помещение и завывший призрачным псом промозглый ветер. Акутагава нервно передёргивает плечами и уже подходит к девушке, чтобы завязать рот и ей, но Чуя останавливает его взмахом руки. Путём долгой - очень, очень долгой - практики он выяснил, что раздражение повышает уровень его концентрации, поэтому пусть она вопит и умоляет, и хнычет, и рыдает во всё горло - неважно. То, что должно случиться, произойдёт, и никакие слёзы, даже самые солёные, этому не помешают. - Ты нарядилась ведьмой на этот «праздник». Почему? - негромко спрашивает Чуя, вновь начиная помешивать смесь в золотой чаше. - Потому что думаешь, что это красиво или сексуально? Девушка не отвечает, бесполезно дёргая связанными руками и ногами, покачиваясь на стуле под скрип старых деревянных ножек. Чуе не нужен её ответ - он всё знает сам, а потому едва ли отвлекается от своего занятия, лишь впихивает в руки Накаджимы сумку со свечами. Масляные лампы, что в настоящем освещают помещение склада, не подойдут для ритуала. Конечно, она так думает. Все они так думают, надевая вычурные корсеты со шнуровками, прозрачные белые блузки и короткие юбки. Они верят, что ведьмы были сексуальными роковыми красотками, завлекающими в свои сети всех доступных и недоступных священников; иначе говоря, шлюхами. Но правда в том, что ведьмы издревле были скромны и безлики. Они не выставляли себя напоказ и никогда не пытались походить на доступных распутных женщин, что были во все времена. Ведьмы были умны и хитры. Урождённые красавицами намеренно уродовали себя, лишь бы отвести подозрения, лишь бы к ним не липли похотливые мужчины, которым всегда нужно только одно. - Им было очень тяжело в средние века, - предаётся вслух воспоминаниям Чуя, когда жидкость в золотой чаше становится полностью однородной. Отставив её в сторону, чтобы ненароком не разлить, он оборачивается к кругу из стульев, перехватывает полный ужаса взгляд «ведьмы» и начинает неторопливо раздеваться. - Откажешься переспать со старым ублюдком в рясе, и утром в твой дом ворвутся с вилами и гвоздями, выкручивая руки и обвиняя в колдовстве. И ладно, если действительно ведьма - не так обидно за свою судьбу. Но что, если просто одинокая беззащитная девушка? Если одинокая вдова с малыми детьми? В мокрой одежде не было тепло, но без неё ещё хуже. Поёжившись, Чуя стаскивает боксеры, оставаясь полностью нагим, и благодарно кивает, когда Акутагава оказывается рядом, касается его плеча, и по коже бежит чёрная дымка, что мгновение спустя сплетается в длинные полы чёрного плаща с глубоким капюшоном. Он не греет, это плащ, сотканный из самой тьмы, но Чуя чувствует энергию, что потрескивает в гуще материи, и эта энергия резонирует с его собственной, рождая искры, что высекают в глубине его чёрной сущности слабое пока, но тепло. - Вот и всё, - роняет он, окидывая взглядом расставленные между стульями свечи; осталось лишь нарисовать линии пентаграммы приготовленной им смесью на крови. - Вы оба можете идти. Акутагава и Накаджима переглядываются, будто в нерешительности - они оба порой такие наседки, честное слово - а после одновременно склоняют головы в знак почтения и направляются к выходу. Как только дверь за ними закрывается, Чуя глубоко вдыхает и шумно выдыхает. Его настроение всё ещё на нуле, раздражение кипит, кипит, кипит на медленном огне где-то глубоко внутри, и мелкий сор под босыми ногами вместе со слоем пыли и жалящим холодом сырого бетона не добавляет плюсов ситуации, но выбирать не приходится. Поэтому, взяв чашу со смесью для призыва и кисть, Чуя садится на корточки и начинает чертить нужные руны и знаки. - Знаешь, быть ведьмой означало в те времена ещё одно, - негромко замечает он, чтобы отвлечься от нервозности, что постепенно зарождается в нём с каждой выведенной линией. - Или просто быть женщиной, если уж на то пошло - на мужчин почему-то никто никогда особо не думал. Так или иначе, священники верили, что душу может очистить только огонь. Тебе повезло, что твоя подойдёт мне со всей сопутствующей грязью. Она вряд ли пугается ещё больше - и так вся трясётся от страха, да так, что зубы отчётливо клацают в тишине. Чуя и не пытается её напугать. Ему на самом деле всё равно, какие эмоции она испытывает, какие эмоции будут испытывать все остальные, когда начнут приходить в себя. Все они - плата, дань, жертва. От них едва ли что-то останется, когда он закончит, а от их «содержимого» и подавно, так большая ли разница, напуганы они, одурманены или находятся без сознания? Впрочем, последний вариант точно не подходит - пирующие не любят, когда их лишают острого привкуса агонии. - Что ты... Н-не надо! Нет! - Не замолчишь, отрежу тебе язык. Она не слушает; кричит и бьётся, дёргается всем телом, когда Чуя поднимается с корточек, закончив выводить нужный рисунок на полу, и направляется к ней, попутно подбирая с ящика оставленный Акутагавой клинок. Очень жаль, что угроза не действует - эхо в помещении всё ещё хорошо как никогда - однако Чуя может понять, поэтому сжаливается и даже не отвешивает кричащей не своим голосом на одной ноте девчонке затрещину, чтобы заткнуть. Куда больше его интересует её безвкусный наряд, который он начинает разрезать на лоскуты, пока по её распухшему от слёз лицу катятся крупные чёрные из-за поплывшего макияжа слёзы. - Не волнуйся, ты не интересуешь меня в таком плане, - говорит он, когда замечает чужие истёртые в кровь запястья. - Перестань дёргаться, я могу случайно поранить тебя. Игра контраста срабатывает, что неудивительно. Она затихает и смотрит на него огромными глазами. Трясущаяся и продолжающая клацать зубами, скребущая поломанными ногтями о грубые верёвки на своих запястьях, докуда может дотянуться, она немигающим взглядом отслеживает приближающееся к её груди лезвии и больше не кричит, нет, лишь перестаёт дышать, когда корсетная шнуровка оказывается вспорота вместе с тканью блузки. Что ж, Чуя был прав там, в переулке, на ней и в самом деле нет бюстгальтера, но его едва ли волнуют весьма сомнительные прелести женского тела. Крепко сжав край золотой чаши, он выплёскивает остатки смеси на шею и грудную клетку девушки, на её порезанную юбку и виднеющиеся в прорезях голые ноги, а после разворачивается на пятках и отходит в свой «подготовительный» угол, убирая клинок и чашу и доставая последний пузырёк, содержимое которого приготовил для себя. - Что ж... - бормочет он себе под нос, и свечи вспыхивают загоревшимся пламенем, озаряя жертвенный круг. - Начнём. Заклинание само начинает литься из его рта, стекая с языка отравленной патокой. Позабытое наречье - шелест песка в пустыне под касанием ветра и рокочущий грохот воды водопада. Пламя свечей взвивается ввысь. Ветер воет, воет, воет, и руны на полу постепенно начинают светиться, будто раскаляются подобно железу на углях, слабо сияя во тьме. Откупорив пузырёк, Чуя обмакивает пальцы в густую багровую смесь и начинает растирать её по своему лицу и шее. Смесь пахнет ржавым металлом и гниением, чем-то тошнотворным, тяжёлым, зловонным, но Чуя лишь прикрывает глаза, когда тени начинают рябить перед ним, и повышает голос, ведь глупая девчонка опять начинает верещать. Когда все руны вспыхивают ярким светом, замыкая проклятый круг, а смесь на лице засыхает и начинает гадко щипать, когда слова на языке становятся тяжелее, а воздух начинает густеть и будто сереть, Чуя вдруг чувствует укол чего-то; быть может, вновь просыпается его эго. Не в первый раз и не в последний он думает об этом во время проведения этого ритуала, и всё же - чего ради? Чего ради он так старается? Чего ради всё это делает? Каждый раз одно и то же, из года в год, и так десятки и сотни лет подряд, проклятые целые века. Может, стоит, наконец, отступиться? Может, стоит просто забыть и жить - существовать - как-то дальше? И тут же по коже бежит холодная гадкая дрожь. Нет. Нет. Он не может отступить, не может просто забыть, переступить, оставить позади. Не с его алогичной зависимостью. Не с его знанием о том, что эта зависимость обоюдна, и пусть ядовита, но так отравляюще сладка. Чуя никогда не перестанет пытаться дотянуться до того, что продолжает находиться вне его досягаемости. Он будет копить дань. Он будет приносить жертвы. Он будет раз за разом укрывать себя от «гостей» зловонной кровью гнилых мертвецов, лишь бы почувствовать после омывающие его родниковой водой поцелуи и прикосновения, что пятнают его тело каждым касанием, а кажется - отмывают от всей грязи и тьмы без следа. В какой-то момент его голос наполняет складское помещение оглушающим рокотом, а после пламя свечей взвивается высоко вверх, повторяя контур начертанной на полу пентаграммы, и в воздухе начинает распространяться острый запах серы. Крик, который издаёт фальшивая ведьма, заглушает раскат грома, но Чуя чувствует этот полный боли вопль вибрацией по коже, цепким расчётливым взглядом наблюдая за тем, как остатки смеси вспыхивают на коже жертвы; за тем, как огонь быстро перекидывается на хлипкий деревянный стул. Именно этот момент выбирают все остальные жертвы для того, чтобы начать приходить в себя. Кто-то понимает ситуацию быстро, кто-то медленно, но - это в любом случае неважно, потому что мгновение, и вокруг резко холодает, а откуда-то из пустоты слышится громкий загробный вой. Это ещё не конец, и Чуя продолжает читать заклинание, наблюдая за тем, как по полу тут и там расползаются пятна инея. Но вот последнее слово срывается с его языка, леденящий души всех присутствующих вой повторяется под вторящие ему вопли и крики дёргающихся в своих путах жертв, и Чуя быстро отходит в сторону, накидывая на голову капюшон и сдвигая его на лицо, скрывая его от чужих глаз. Там, в стороне, на полу нарисован ещё один круг, совсем узкий, не больше метра в диаметре, и Чуя быстро встаёт в него, рассекая ладони маленьким серебряным клинком и вытягивая их перед собой, чтобы кровь капала на начавший светиться край пентаграммы. С его языка начинает литься уже другое заклинание, на призыв, и пламя свечей вновь взвивается ввысь. По стенам и полу начинают плясать дикие кривые тени. Чуя проводит этот ритуал не в первый и наверняка далеко не в последний раз, но - у него всё равно мурашки бегут по коже, когда сгустившаяся по углам тьма начинает медленно тянуться к свету. Внутри барабанным боем звучит мантра «не сбиться, не сбиться, не сбиться», и язык извивается во рту змеёй на раскалённых углях, рождая шипящие и рычащие звуки, что складываются в материю, которая выше любого понимания; которая выше понимания вообще. Это просто Сила: древняя, первородная, необъятная, и Чуя невольно горбится, ощущая её вес на своих плечах. Разрезанные ладони жжёт, глаза слезятся от яркого света защитных рун, в ушах звенит от воплей и грохота грома, а по спине стекает холодный пот, пока в голове мелькают картины того, чем всё может закончиться, если он ошибётся. Но вот к запаху серы начинает примешиваться запах гниения и тлена, и это дико, но на Чую мгновенно снисходит покой. Даже если он ещё не закончил, подобные изменения говорят о том, что всё идёт, как надо, что самая сложная часть - достучаться до иного мира - осталась позади, и остальное - дело техники. Голос Чуи тут же становится ещё громче и чётче. Боль в руках постепенно отходит на второй план. А потом это просто происходит. Миг, и вокруг изуродованной жуткими ожогами давно не двигающейся «ведьмы» появляется клуб дыма. Он становится всё больше и больше, мечется во все стороны, вытягивается острыми пиками, а после тьма рассеивается, и Чуя видит распахнутые слюнявые пасти с острыми клыками, что набрасываются на обожжённое тело жертвы, вырывая из него куски. - Помогите! - вопит не своим голосом фальшивый вампир, безумно выпученными глазами пялясь на то, что осталось от его пассии, с которой он зажимался в подворотне едва ли больше двух часов назад. Но помощи ждать неоткуда. Есть только продолжающий читать заклинание Чуя и голодные потусторонние твари, что заканчивают с первой жертвой и переходят к остальным. Первый круг начинает терять свой свет - сила тьмы сметает барьеры Чуи один за другим, постепенно прорываясь через защиту его крови. Но есть ещё второй и есть пять дополнительных жертв, которые на время отвлекут внимание своры от того, чтобы попытаться прорваться наружу. Чуя не хочет знать, что тогда произойдёт. Пусть он и желает миру Четырёх Всадников, это не значит, что он хочет сам оказаться у созданий Тьмы на пути. А их много, этих созданий. Пусть Чуя не может точно сказать, где головы существ, где лапы с острыми когтями, а где сверкающие налитые кровью глаза, он точно знает - они все там, их много, и они голодны. Настолько голодны, что кости жертв оголяются со скоростью света, ошмётки плоти летят во все стороны, брызжет кровь и натекает грязно-серая слизь-слюна с покрытых желтоватыми трещинами клыков. Чуя видел всё это множество раз и столько же раз испытывал одновременно брезгливое отвращение и восхищение. Первое понятно и без слов, а второе... Что ж, приятно видеть своими собственными глазами доказательство своей же силы. Не каждый ведьмак может провести подобный ритуал и выжить. Не каждый ведьмак может даже просто достучаться до той стороны Завесы. Чуя проделывал это десятки раз и проделает ещё столько же. И каждый раз он доводит дело до конца. И каждый раз он остаётся в живых. Впрочем... - Ну же... - цедит он сквозь стиснутые зубы, закончив читать заклинание призыва и наблюдая за тем, как свора начинает хозяйствовать во втором и последнем кругу. - Давай, покажись... Если говорить начистоту, не только сила и мастерство раз за разом помогают Чуе остаться в живых после этого ритуала. Всё дело в том, что у него также есть покровитель, попутно являющийся хозяином этой дикой своры. Накаджима как-то раз пошутил, что весь этот ритуал - одна большая попытка Чуи задобрить любимых питомцев своего возлюбленного, и что ж, с какой-то стороны это недалеко от истины, даже если эта проклятая безмозглая свора терпеть его не может и постоянно норовит достать его если не клыками, так хотя бы кончиками когтей. Которые мгновение спустя бьют по воздуху перед самым его лицом. Следом перед самыми глазами лязгает слюнявая окровавленная пасть, и Чуя резко отшатывается, встряхивая головой и впиваясь взглядом в постепенно затухающий рисунок второго круга. - Кровавый Ад... - раздражённо шипит он, понимая, что отвлёкся и утратил контроль. Но пролитого молока не соберёшь, и остаётся лишь вслушиваться в рычание и хриплое дыхание тварей вокруг него и подавлять гадкую дрожь, которая пронзает тело в тот момент, когда тишину вновь разрывает протяжный жуткий вой. Может, и хорошо, что эти твари так его ненавидят. По крайней мере, в настоящем они предпочитают пытаться пробить его защитный круг, царапая бетон по ту сторону кровавых линий, усиленных свежей кровью Чуи, а не рвутся с невидимых поводков, на которые он посадил их своим призывом, зная, что даже два защитных круга не всегда могут удержать этих вечно голодных беснующихся животных. - Тебе стоило остановиться на Расёмоне, - громко и очень раздражённо бросает он, блуждая цепким взглядом по пустому пространству вокруг. - У него, в отличие от этой своры, есть хоть какие-то манеры. Ответом служит гром бури и новый громкий вой. Сжав челюсти, Чуя настраивается на сплетённую призывом нить, что уводит во тьму Пустоты, теряясь за Завесой, и почти задыхается от волны ярости, которая затапливает его в тот момент, когда он понимает, что тот, ради которого всё это было затеяно, не пошевелил и пальцем, чтобы отреагировать на его призыв. - Ты издеваешься? - рычит он, уподобляясь снующим вокруг защитного круга тварям. - Я проделал столько чёртовой работы, а тебе всё мало? Покажись мне! Слова усилены волной магии, что вливается в связующую нить заклинания и бежит по ней, как дрожь по паутине, прямо в логово хищного многоглазого охотника. Это рискованно, потому что покровитель Чуи и его возлюбленный в одном лице - не та сущность, которую можно дёргать так же, как его диких псов, однако Чуе наплевать на его статус и наплевать на его силу, когда им так откровенно пренебрегают после того, как он таскался по этим проклятым хэллоуиновским ярмаркам, чтобы собрать проклятую дань и провести этот ритуал, и накормить этих тупых тварей, и все эти разодетые пьяные шлюхи, и пошлые конкурсы вроде ловли яблок ртом из воды, и сводящее судорогой пальцы желание хватать за головы и топить, топить, топить, а теперь ему отказывают в том, чего он ждал целый чёртов год? Когда в центре малого круга призыва вспыхивает багровое пламя, Чуя до боли закусывает щёку изнутри. Если быть честным, он не знает, чего ему ждать. С одной стороны, разлука в целый год после одной-единственной ночи должна была накалить ожидание встречи. С другой стороны, его только что открыто проигнорировали. Но опять же, ему ли не знать, каким ублюдком является тот, кому он подарил и своё сердце, и свою душу? С него станется и вовсе не явиться, лишь бы посмотреть, как далеко Чуя готов зайти ради того, чтобы вновь заглянуть в багряно-карие глаза, чтобы вновь увидеть красивое лицо, чтобы вновь зарыться пальцами в густые каштановые кудри, чтобы вновь... - Какого хрена? - вырывается из него полный искреннего ошеломления вопрос. А мгновение спустя защитный круг вокруг него вспыхивает таким ярким светом, что продолжающая виться рядом свора жалко скулит и бросается в разные стороны. Поднявшийся ветер больше не имеет никакого отношения к сквозняку. Длинные волосы Чуи начинают виться в воздухе оранжевыми языками пламени. Его прозрачно-голубые глаза вспыхивают чистой незамутнённой злобой, а воздух вокруг начинает потрескивать от всплеска его силы. Он был в ярости до этого? Нет. Нет, вот это настоящая ярость, из-за которой бетон под его босыми ступнями идёт трещинами, пока Чуя сверлит убийственным взглядом своего визитёра. Его первый порыв - броситься через черту защитного круга, схватить голову-тыкву скелета и запустить её со всей силы в стену. Чёртов безмолвный посланник, жалкое нечто, оставшееся от Джека, который когда-то, по слухам, перехитрил самого Дьявола, за что и поплатился - вот, что явилось из багрового пламени, представая перед его взором. Пожелтевшие кости скелета покрыты паутиной трещин, тыква слишком большая, кренится то вправо, то влево на тонких шейных позвонках, а в вырезанных глазницах мечется отражение багрового пламени силы, которая перенесла это существо в земной мир. И Чуя знает, что означает приход этого жалкого бесполезного пугала. Это очередное подтверждение того факта, что его очевидно и очень нагло игнорируют. - Не хочешь по-хорошему, да? - скалится Чуя. Он мог бы просто покончить с этим, развернуться и уйти, но задетое эго толкает пойти на принцип. - Что ж, отлично. Ты сам напросился. Заклинание направленного призыва - отдельная категория, чертовски замысловатая и сложная. Чуя никогда не проводил этот ритуал сам лично, потому что в том не было надобности - Он всегда являлся сам, насладившись его попытками достучаться до «другой» стороны. Однако в настоящем всё совсем по-другому. Чуя и сам не знает, как это объяснить. Он просто так чувствует. Возможно, прошло слишком много времени, и он устал ждать исполнения данного ему обещания. Возможно, он просто встал не с той ноги. Возможно, чертовка Луна решила поиграть на его нервах. Стоило спросить у Накаджимы, насколько её энергия активная - у Чуи постоянно болит голова в пик перерождения ночного света. Вновь взявшись за клинок, Чуя наносит на ладони свежие порезы и вновь вытягивает руки перед собой. Закрыв глаза и сосредоточившись на текущей по его венам энергии, он начинает плести тонкую нить из давно позабытых слов на мёртвом языке. Какое-то время кажется, что ничего не изменилось, что ничего не происходит, а после - миг, и рядом с мнущимся на одном месте чучелом распахивается то, что другие могли бы назвать Чёрной Дырой. Тишина взрывается воем и свистом, и скрежетом, и лязгом. Свора тварей вокруг начинает выть в один голос. Из Дыры налетает дикий неуправляемый вихрь ветра, и Чуя теряет возможность дышать, когда ледяной воздух бросается на него, сдирая капюшон с головы и царапая лицо. Засохшая кровь на нём идёт трещинами, крошится, осыпается, и Чуя по-животному рычит на начавших исходить по нему слюной тварей, что тут же вновь начинают бросаться на защитный круг, надеясь добраться до свежего аппетитного куска мяса в его лице. - Я не остановлюсь, - громко бросает он, переводя дикий взгляд на раскрывшуюся Грань. - Ты слышишь меня? Я сдохну, эти твари разорвут меня на куски, но я не остановлюсь. Я за Черту перешагну, если будет нужно, но увижу твою наглую морду и разобью её в кровь! - Как страшно! Пламя свечей резко взметается и гаснет. После потустороннего воя и рычания абсолютная тишина, что воцаряется за доли секунды, оглушает. Кажется, что само время замирает в этот момент, и Чуя изо всех сил пытается дышать, когда ледяная стужа начинает сжимать его лёгкие нехваткой кислорода. Дыхание вырывается из его распахнутых губ облаками белого пара. Израненные ладони вспыхивают болью, когда их касается жалящее дыхание могильной стужи. Кровь с них продолжает капать на пыльный грязный бетон, и пытающаяся успеть слизать её с отвратительным довольным урчанием свора выглядит почти жалко, когда её начинает затаскивать обратно за Грань. Вслед за ними исчезает и обречённый на вечные страдания Джек. - Такой нетерпеливый, Чуя... - слышится везде и нигде одновременно насмешливый голос. - Ты так сильно скучал по мне? Чуя хочет схватиться за серебряный клинок и всадить его раз пятьдесят, а лучше все сто в чужую грудную клетку, даже если это абсолютно бесполезно, но... Правда в том, что он не может пошевелить и пальцем, когда тьма перед ним начинает сгущаться, и из неё показывается силуэт, который с каждой секундой приобретает чёткость. Чуя отсчитывает эти секунды ударами своего сердца и вновь закусывает щёку изнутри, когда наконец-то - наконец-то - встречается взглядом с багрово-карими глазами. Пышные каштановые кудри вьются вокруг чужой головы дымом. Тонкие бледно-розовые губы изогнуты в лукавой улыбке. Скулы всё такие же острые на вид - коснёшься и поранишь пальцы. И что это на его голове? Чёрные и оранжевые розы? Это издёвка, да? Должна быть, потому что его визитёр знает, как сильно Чуя ненавидит человеческий Хэллоуин. - Нравится? - замечает его взгляд обрётший чёткий телесный облик демон и поправляет венок, наигранно кокетливо хлопая ресницами. - Это всё для тебя, Чу-у-уя. Я так старался быть красивым, даже начал заранее готовиться к нашей встрече, но ты начал раньше обычного и был так нетерпелив, что мне пришлось всё бросить и нестись сюда сломя голову. Наверное, его лёгкие в действительно дерьмовом состоянии из-за всех этих тихих и громких эмоциональных срывов, потому что Чуя снова начинает задыхаться от этой наглости и явных нот обвинения в чужом тоне. Нестись сломя голову? Начал готовиться заранее? Этот ублюдок над ним издевается! И Чуя как раз собирается дать понять, что с ним шутки плохи, когда он по-настоящему взбешён, когда ему оказывается протянута рука. Эти бледные костлявые пальцы, это хрупкое узкое запястье - Чуя хочет сломать их, упиваясь хрустом костей и наслаждаясь уничтожением чужой материальной оболочки, на поддержание которой в земном мире у демонов уходит чертовски много концентрации и сил. Но... Они не виделись целый год, который растянулся для Чуи в десятки и сотни лет по его ощущениям. Да, он был взбешён чужой выходкой, и его эго рычало и скреблось внутри, и он даже почти уверил себя в том, что выдержит ещё один год без этой встречи, почти бросил всё и повернул назад, но... Правда в том, что он зависим, зависим, зависим от этой улыбки, от этих глаз, от этих тонких костлявых пальцев, что держат в своей хватке невидимую цепь, конец которой прикреплён к такому же невидимому для других ошейнику на его шее. Чуя не сможет уйти, никогда. Правда в том, что он и не хочет уходить. Всё, чего он хочет в настоящем, всё, чего он вообще когда-либо хотел, это... - Ты такой ублюдок, - шипит он, а после резко хватает ворот чужого плаща и дёргает демона на себя. - Ауч, больно! - ноет тот, когда их губы сталкиваются в долгожданном для обоих поцелуе. - Ауч, ауч, Чуя! Она жжётся! Твоя дурацкая защита жжётся! Да, это так, и Чуя чувствует глубокое удовлетворение, когда слышит это нытьё и чувствует, как губы на его губах покрываются потёками чёрной крови. Их поцелуй - замок на границе двух миров, что пролегла между их телами линией защитной печати на его крови, и он позволяет себе насладиться этим полным боли со второй стороны поцелуем ещё немного, прежде чем резко оттолкнуть демона от себя и сделать шаг из защитного круга вслед за ним; и тут же оказаться в жадной хватке собственнических объятий. - Скучал по тебе, - жарко шепчут ему на ухо. - Так скучал по тебе, Чуя. - Что-то не заметил, - фыркает Чуя, ненавидя себя за слабость в коленях и ощущения нахождения дома в этих холодных, полных громкого заявления тисках. - И это заставляет меня задуматься о том, стоит ли игра свеч в следующий Самайн. - О, ты не посмеешь, - ядовито-сладкое пение в кожу его шеи, по которой тут же бегут мурашки. - Если ты даже просто подумаешь о том, чтобы не явиться на наше следующее свидание, я даже не знаю, что тебя ждёт. Мой маленький глупый Чуя, свора моих питомцев почти прорвалась сквозь твою защиту, когда ты утратил эмоциональный контроль. Хочешь ли ты проверить, смогут ли они прорваться сквозь защиту твоего дома? Чуя не отвечает словами. Вместо этого он зарывается пальцами в кудри демона на затылке и дёргает от себя, чтобы тут же перехватить его губы в жадном поцелуе. Он знает, это не пустая угроза, но едва ли опасается последствий своей теоретической неявки. Во-первых, самому себе он может признаться - он никогда и ни за что не пропустит встречу с этим несносным ублюдком. Во-вторых, эта самодовольная задница никогда не посягнёт на его физическую оболочку, потому что та слишком нравится ему, этому самодовольному засранцу с «утончённым вкусом». Кровавый Ад, Чуя подавился воздухом и чуть не задохнулся - его несчастные лёгкие - когда услышал это претензионное дерьмо в первый раз. Кстати об этом... - Как там за Гранью? - спрашивает он, шепчет в чужие губы, наслаждаясь привкусом льда и пепла на языке. - Коё-сан скучает по мне? - Она собиралась навестить тебя, но лисы погрызли её персиковые деревья, и она слишком занята наведением порядка, - фырк в ответ и скользнувшие по плечам ласкающие ладони. - Мори-сан передаёт тебе привет. Расёмон тоже скучает по тебе, кстати. Теперь уже фыркает Чуя. Он едва ли может понять, как по нему может скучать Адская Гончая, но в те редкие ночи Самайна, когда его персональная вековая головная боль протаскивала своего самого любимого питомца через Грань, его лицо постоянно пытались не то облизать, не то сожрать, и раз оно ещё на месте, это наверняка что-то да значит. - Перестань, Куу, - раздражённо бросает он, когда чужие руки забираются под полы его плаща и оглаживают грудную клетку, царапают почерневшими ногтями его рёбра. - Ты выбесил меня достаточно для того, чтобы я развернулся и ушёл. Не рассчитывай на секс. - Не называй меня так, - тихая угроза в голосе. - Ты знаешь, мне не нравится это имя. - Тебе не нравится и твоё настоящее имя, ублюдок. Я буду называть тебя, как захочу. - Забываешься. Миг, и чёрные когти впиваются в его грудь прямо над сердцем. Острая вспышка боли пронзает всё тело, но Чуя только стискивает зубы и упрямо вскидывает подбородок, бесстрашно глядя в почерневшие глаза демона Пустоты. Он не боится. Никогда не боялся. Сколько ритуалов он провёл во славу его? Сколько душ отдал ему и его питомцам на растерзание? Он давно сбился со счёта, зато точно знает, что получил за свою верность - ничего. - Ты обещал мне, - цедит он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как его кровь стекает по груди всё ниже и ниже, как вытекает вместе с ней его сила. - Ты пообещал мне, когда я горел на костре, что мы будем вместе в вечности. Ты, из-за которого я и попал на костёр, пообещал, что не оставишь меня. Меня пытали и жгли калёным железом, а после привязали к позорному столбу и обложили хворостом, и я вытерпел всё это, потому что ты был рядом и нашёптывал слова любви, пока моя кожа лопалась в огне и сочилась кровью. Я верил тебе, верил, что ты сдержишь обещание. Но что в итоге? Я вижу тебя раз в год считанные часы до рассвета, мучаясь остальные дни и ночи в одиночестве, задыхаясь в этом прогнившем мире. Как ещё мне называть тебя после всего этого? Ты - демон Пустоты, имя твоё - Куу, и мне никогда, никогда не следовало об этом забывать. Взгляд, которым его одаривает демон, нечитаемый, но поцелуй - он горчит на языке, будто мёд смешался с кровью и пеплом. Чуя не отталкивает вновь прильнувшего к нему демона, но лишь потому, что хочет насытиться в последний раз. Нет, это не чертовка Луна, не её энергия и не начатое не с той ноги утро. Зарываясь пальцами во вьющиеся вокруг них кольцами кудри, Чуя вдруг с кристальной ясностью осознаёт, что действительно чертовски устал. Жизнь в одиночестве, редкие проблески позитива во время работы с детьми в приюте, где он подрабатывает кем-то вроде воспитателя, забота о Пэсуто, коте, которого он подобрал с улицы - этого слишком мало, чтобы наполнить его существование смыслом. Когда-то давно вечность не казалась унылой, она казалась интригующей. Мир менялся, и Чуя менялся вместе с ним, с интересом наблюдая за тем, как всё вокруг преображается. Но пролетели века, и он устал. Новшества потеряли свой блеск. Люди стали одинаково гнилыми безликими тенями. На земле не осталось ни единого места, где бы он не побывал. Но самого заветного для себя, самого желанного он так и не добился. - Не думай обо мне так, - шепчет демон в его губы, терзая их до боли, до крови, и силой увлекает за собой, опускаясь на колени и гибкой змеёй откидываясь на спину. - Не думай так обо мне, Чуя. Ты должен знать, что единственное, чего я хочу - это ты и только ты. - Единственное, чего ты хотел - моя душа, - бормочет Чуя, разрываясь между желанием отстраниться, закурить сигарету и часы смотреть сквозь льющий стеной снаружи склада дождь и желанием разорвать телесную оболочку под собой в клочья, запечатать демона в куб и спрятать его навсегда в свой карман. - И ты уже получил её. - Не до конца, - шепчет демон и срывается на стон, когда Чуя вгрызается в его шею, клеймя следами от своих зубов. - Не до конца. Твоя душа сильна, её свет слишком ярок. Я не смог поглотить её даже после того, как влюбил тебя в себя. И посмотри на меня сейчас. Как я могу поглотить её теперь, когда увяз в своей же паутине? - Красивые речи, - не может не оценить Чуя; его глупое сбоящее сердце тому доказательство. - Только верится с трудом. Сколько раз я доверялся тебе? И сколько раз ты предавал моё доверие? Чужая ложь так сладка, пусть и ядовита. Когда он отстраняется и сдирает с чужого тела плащ, что тут же тает дымом, обнажая бледную кожу, то почти верит каждому слову. Да и как не поверить, когда чужие кудри растрёпаны его пальцами, вновь ставшие багряно-карими глаза затуманены пеленой удовольствия, а чужие губы, припухшие и раскрасневшиеся от поцелуев, шепчут беззвучное «ещё, пожалуйста, ещё»? Демон под ним весь зарумянившийся и возбуждённый от одних только поцелуев, от меток от зубов на своей шее. Всегда такой властный и высокомерный - серьёзно, такую заносчивую задницу ещё поискать - он дрожит всей своей сущностью каждый раз, когда Чуя заявляет на него права, когда клеймит его следами от своих губ и зубов, когда оставляет отпечатки пальцев на его коже. Но... - Я прекрасно знаю о том, что ты мастер манипуляций, - бросает он, проводя ладонями по чужой груди, растирая подушечками пальцев затвердевшие на холоде соски. - У меня много прозвищ, - криво улыбается демон, подставляясь под прикосновения, тихо выдыхая от удовольствия, когда ладони Чуи скользят ниже. - Но это не имеет значения. Я могу быть наследником Мори-сана и могу быть «непослушным мальчиком» для анэ-сан, и могу быть светом во тьме для Акутагавы и много кем ещё для кого угодно ещё, но ты... Ты единственный, для кого я всегда хотел и пытался быть собой и только собой. Поэтому... Позови меня по имени, Чуя. Я хочу почувствовать, что вернулся домой. Ложь или нет - после последних слов в груди Чуи что-то больно сжимается, и он укрывает демона своим телом, спешно стаскивая собственную мантию с плеч. Даже если это очередная манипуляция - нет ничего, что работало бы с Чуей лучше искренности - ему становится наплевать на это в тот миг, когда демон называет его своим домом, когда даёт понять, что только рядом с ним обретает покой. Яд или нет, неважно, это сладко, и Чуя выпивает это признание, слизывает его с чужих услужливо подставленных ему губ, пока его ладони скользят по чужим плечам и рукам, по груди и животу, и бокам, и бёдрам. Это не красиво, как в полных страсти романах. Это не жестоко, как часто происходит в реалиях жизни. Скорее, это естественно, но в той норме, что приемлема лишь для них двоих. Чуя не тратит много времени на предварительные ласки, зная, что это пустое, когда перед ним потусторонняя сущность. Извивающийся в его руках демон - другое дело. Он трётся об него всем телом, обхватывает ногами и часто-часто дышит, как будто ему это необходимо для жизни, пока его ладони оглаживают плечи Чуи и его спину, а ногти царапают его лопатки и впиваются жалящими укусами в ягодицы, подталкивая ближе к себе, призывая поторопиться. В какой-то момент он начинает слизывать потёки крови мертвецов с его лица, чтобы увидеть его настоящего, и это просто отвратительно, и Чуя целует его так жарко и жадно, что у обоих начинает кружиться голова. - Назови меня по имени... - выдыхает, выстанывает демон, когда Чуя наконец-то толкается в него, и сжимает его в своей хватке с такой силой, будто хочет переломать все кости; будто хочет вдавить его в самоё себя. - Назови, Чуя... Назови меня по имени... Он красивый. Такой красивый. Как в первый раз. Как во все последующие разы. Как всегда. Идеальный - таким и должен быть демон, верно? Даже странно, что Чуя полюбил его не за холёное лицо и привлекательную линию челюсти. Нет, Чуя полюбил этого демона именно за то, каким самодовольным, высокомерным ублюдком тот был, не чурающийся использовать любые средства, чтобы заполучить желаемое. Чуя с самого начала знал, что его связь с этим демоном не закончится ничем хорошим, хотя бы потому, что этот ублюдок заявил ему в их первую встречу, что если бы не яркий свет его души, он бы никогда не смог разглядеть Чую, таким крошечным тот был. Будучи ведьмаком, Чуя на полном серьёзе собирался провести обряд демонического изгнания, лишь бы избавиться от этого отродья. Но не провёл - ни тогда, ни после - и вот они здесь... - Назови, - вновь просит демон, обхватывая его лицо ладонями и заглядывая в глаза. Чуя не хочет. Ему кажется, если он назовёт чужое имя, произойдёт что-то страшное. Как будто он балансирует на грани, и тонкая нить его страховки вот-вот оборвётся. Но в то же время всё его существо стремится выполнить эту просьбу, потому что... Он так давно не называл его по имени, он так давно не звал его, не обращался к нему, не окликал его. Год, целый год он провёл вдали от того, у кого хранится его душа, у кого могло бы храниться его сердце, если бы человеческое тело могло функционировать без этого органа. И вот этот демон вновь рядом с ним, вылизывает его лицо, будто верный пёс, скользит жадным руками по его телу, целует его до нехватки воздуха, и всё в нём так и кричит об острой нужде в Чуе и только Чуе. - Ты не заслужил, - тяжело выдыхает он, привыкнув к обжигающей тесноте чужого тела и начиная толкаться бёдрами; не грубо и не нежно, но в явной взаимной потребности и нужде. - Почему я должен это делать? - Потому что ты любишь меня, - стонет демон, прогибаясь в пояснице и запрокидывая голову. Его глаза снова чёрные и невидящим взглядом сверлят высокий потолок. - Потому что ты любишь меня, Чуя. И потому что ты и только ты - мой дом. Его ногти снова царапают спину, сладко и больно. Его грудная клетка ходит ходуном. Его бёдра трясутся, и ягодицы поджимаются, когда Чуя отстраняется, обхватывает их ладонями и начинает гнаться за своим удовольствием. Это почти эгоистично, но только почти. Он забирает себе физическое. Демон купается в его тепле, в его магии и в свете его ярко засиявшей души, что хранится глубоко внутри чёрной сущности Пустоты, но не может не реагировать на близкое присутствие своего истинного носителя. Это взаимный обмен, равноценный, и Чуе приходится кусать губы, чтобы сдержать содержащий заветное имя мягкий, полный затаённой нежности стон, когда он замечает, как очаровательно стал выглядеть демон, когда его щёки покрылись пылью розового румянца. Чужие руки вновь цепляются за его плечи, тянут на себя, и Чуя поддаётся - ему нравится чувствовать демона всем собой. Накрывать его вот так рождает приятное ощущение владения, возможности забрать себе без остатка, даже если оно отдаёт горечью невозможности подобного. Но это нестрашно, Чуя давно научился довольствовать малым. Поэтому он окунается в это чувство с головой, наслаждаясь тем, что между их телами больше нет ни единого свободного миллиметра, будто они и в самом деле одно целое: хранящий его душу демон и продавшийся ему за любовь и обещание вечности на двоих глупый, бесконечно глупый ведьмак. - Ты не глупый, - шепчет демон, будто мысли его читает; а может, Чуя просто забылся и невольно озвучил это вслух. - Если бы ты был глупым, я бы никогда не выбрал тебя из всех людей. Ты особенный, Чуя, и всегда им был. Поэтому я захотел тебя себе. Поэтому я отдал тебе себя. Так докажи, что ты ценишь это, Чуя. Назови. Назови меня по имени. Чуя честно пытается сдержаться, но - как и всё, что связано с извивающимся в его руках существом, его стойкость быстро истирается в пыль. Возможно, дело в красивых словах, которые оплетают его сознание очередной сладкой грёзой. Возможно, дело в том, что за прошедшие века Чуя научился различать чужую искренность и ложь, правду и недомолвки, и всё в нём кричит, что в этот момент демон говорит от всей своей пустой чёрной сущности. А может, его решимость рушит раздражение, что вспыхивает в нём после заявленного требования - как будто Чуя может не ценить оказанного ему доверия и раскрытых секретов, и снятых перед ним масок, и того, что ему и только ему демон позволяет называть себя по своему настоящему имени, которое всегда презирал. - Ненавижу тебя, - шепчет он, чувствуя, как внизу его живота закручивается тугая спираль, и закрывая глаза. - Назови моё имя, - вторящий стон в ответ, и цепкие пальцы цепляются за шею, притягивая к себе. - Ненавижу, - повторяет он, подчиняясь, склоняясь вперёд. - Назови, - шёпот в самые губы. Громкие шлепки кожи о кожу. Мелкий сор впивается в кожу, царапает колени. Шум дождя за окном всё громче, будто небеса решили устроить потоп. Гром всё ещё грохочет. Яркая вспышка молнии отражается в глазах демона золотыми бликами. Удовольствие собирается жаром под кожей. Его всё больше, больше, больше, и в какой-то момент Чуя чувствует, что с головой тонет в накрывшей его волне жаркого душного марева. Его сила на мгновение выходит из-под контроля. Вокруг вновь вспыхивают свечи. Ошмётки плоти, обглоданные кости, остатки разнесённых ящиков, погасшие руны - ничего из этого не исчезло, доказывая, что это не сон, что всё взаправду, и распахнувший глаза Чуя резко подаётся вперёд, вжимаясь в губы демона своими; ломаясь, сдаваясь, как и всегда. Демон не сразу понимает, что происходит, но когда понимает, пытается его оттолкнуть и протестующе мычит, несколько раз шлёпает ладонями по плечам, но - Чуе наплевать. Не он затеял всё это дерьмо, и даже если он таки проявит под конец слабость, то сделает это на своих условиях. - Чуя такой жестокий, - скулит демон в его губы, начиная частично терять свою материальную оболочку. Это весьма гадкое по своей природе чувство. Чуя никогда его не испытывал, будучи человеком, но он достаточно часто слышал об этом и от своего - всегда своего, несмотря ни на что - демона, и от Акутагавы. Именно поэтому он и делает то, что делает - никто не обещал, что это будет приятно. Его сила вспыхивает с новой силой, и он жмурится до звёзд в темноте сомкнутых век, кончая и одновременно наполняя свои лёгкие чёрным дымом чужой сущности. Секунда, две, три, и... - Дазай... - выдыхает он этот дым, обласкивая языком каждую букву чужого имени и наслаждаясь тем, как демон дрожит в его хватке, принимая обратно в себя часть своей сущности и извиваясь от тех эмоций, что Чуя вложил в его имя: любовь, ненависть, одержимость, тоска, нежность, вера, надежда, бескрайнее обожание, собственничество, желание уничтожить и желание сберечь. - Дазай... Осаму...

***

Первое, что видит Чуя, когда приходит в себя - обглоданная кисть руки почти перед самым его носом. Тяжело вздохнув и сморгнув рябь слабости с глаз, он обводит взглядом опустевший тёмный склад и медленно приподнимается на локте, морщась из-за тут же впившегося в кожу локтя сора. Что ж, этого следовало ожидать. Не в первый раз он вот так отключается после секса из-за вымотанности организма, и не в первый раз и уж точно не в последний Дазай вот так исчезает, получив то, что хотел. Правда, на этот раз что-то в груди болит куда сильнее. Быть может, потому что после всех тех искренних признаний Чуя позволил себе на что-то понадеяться. Глупо. Он просто идиот. Дазай не тот, кому он должен верить. Не после всех этих десятилетий, бесконечных веков. - Очнулся? Голос за спиной заставляет дёрнуться и резко обернуться, и Чуя тут же об этом жалеет. Нет, увидеть, что Дазай никуда не ушёл, а просто переместился на один из чудом уцелевших стульев - это наполняет его грудь теплом, однако его тело явно вымотано куда сильнее, чем обычно. Вероятно, так на нём сказался ритуал направленного призыва, и что ж, если это откат, в следующий раз Чуя просто пошлёт Дазая с его играми к чёрту, заберёт Акутагаву и Накаджиму и отправится в какой-нибудь паб. Похмелье точно лучше головокружения, боли в каждом нерве и тошнотворной слабости, из-за которой Чуя хочет выблевать свой пустой желудок. Запах серы, крови и естественных выделений человеческих тел при смертельном ужасе его состояние тоже нисколько не улучшают. Приходится сглотнуть вязкую клейкую слюну. - Ты не ушёл, - констатирует Чуя очевидное, садясь прямо и ёжась от порыва сквозняка. - Я подумал, мне наконец-то стоит объясниться, - помолчав, отвечает Дазай. Он поднимается со своего места, вновь закутанный в чёрную мантию, и отходит в дальний угол, откуда возвращается со спортивной сумкой, в которой у Чуи всегда лежит запасная одежда для проведения ритуалов - случается всякое, а возвращаться домой в крови даже в Хэллоуин, как называют этот «праздник» современные люди, дело рисковое. Благодарно кивнув, Чуя достаёт одежду и первым делом надевает тёплый серый свитер, а после уже всё остальное. Дазай же отходит в сторону круга призыва и поднимает с пола уцелевший локон волос одной из жертв. Какое-то время он крутит его в пальцах, а после подносит к пламени свечи, наблюдая за тем, как то пожирает предложенное угощение. - Я пообещал тебе вечность на двоих и сдержу обещание, - негромко говорит он, продолжая наблюдать за танцем пламени. - Просто ещё не время. Я не буду даже пытаться объяснить тебе, ты всё равно не поймёшь. Не потому, что ты глуп, а потому, что эта материя за гранью понимания человека, даже если он - древний ведьмак. Для того чтобы понять, тебе нужно быть демоном, пропустить это знание сквозь свою сущность, и только тогда ты сможешь проникнуться этим до конца, но - ты человек. Если всё же попытаться объяснить это на словах, могу лишь сказать, что, оказавшись за Гранью, ты перестанешь существовать. - Это не имеет смысла, - скрещивает руки на груди Чуя. Он одновременно рад получить хоть какие-то объяснения, но в то же время это звучит очередной размытой отговоркой. - Всё, что во мне есть ценного, это моя душа, и она уже хранится в тебе. Фактически, я уже века наполовину нахожусь за Гранью. Я знаком с Мори-саном, я знаю Коё-анэ-сан, я постоянно общаюсь с Акутагавой и Накаджимой. Твои псы узнают меня из миллиона людей и сущностей. Расёмон точно однажды сожрёт моё лицо на радостях от очередной встречи. Я повязан с миром за Гранью настолько, насколько это вообще возможно для человека, а ты говоришь, что я перестану существовать? - Когда ты говоришь об этом так, я весь дрожу от нетерпения, - отвечает Дазай, и Чуя бы огрызнулся, если бы не украсившая чужие губы мягкая улыбка, и не холодные ладони, что мгновение спустя обхватывают его лицо, поглаживая большими пальцами по скулам. - Это правда, Чуя. Когда ты говоришь так, я чувствую себя ближе к своей цели. Не думай, что только одному тебе тяжело даётся наше расставание. Я ненавижу каждую секунду этого, Мори-сан и анэ-сан будут тому свидетелями. Но для твоего перехода нужно сделать слишком много всего. И твоя душа, с ней тоже будет много работы. Её нужно подстроить под то место, в котором ты будешь обитать, потому что все тёмные сущности есть осквернённые души, и без своей души ты не продержишься там и доли секунды. - Я не хочу, чтобы ты возвращал мне мою душу, - резко отвечает Чуя. По его телу пробегает неприятная дрожь даже при мысли об этом. Его душа - его связь с Дазаем, и если тот вернёт её ему, это будет означать, что... - Мило, - тихо смеётся Дазай, подаваясь вперёд и прижимаясь к его лбу своим. - Мне нравится, когда Чуя говорит о том, что собирается навсегда оставить меня, а после так жадно берёт меня и клеймит укусами и говорит, что не примет обратно свою душу. Но тебе не нужно волноваться о том, что я с тобой только из-за твоей души или ради неё. Я с тобой из-за тебя самого, Накахара Чуя, и даже если я верну тебе твою душу... Что ж... Его пальцы взлетают в воздухе, и Чуя слышит звон. Отстранившись от Дазая, он опускает непонимающий взгляд на чужие пальцы и перестаёт дышать. Он думал об этом, конечно, думал, и мысли эти были исключительно ироничными и злыми и «ты будто его пёс, он поманит пальцем, и ты готов бежать», но он и не думал, что... Собственная рука взлетает в воздух и касается шеи. Там, где мгновение назад ещё ничего не было, ощущается холод металлического ошейника, цепь от которого, невидимая, но существующая, позвякивает в перебирающих её звенья пальцах Дазая. - Мой, - самодовольно улыбается тот и дёргает цепь на себя, вновь вжимаясь в лоб невольно шагнувшего вслед за силой рывка Чуи своим. - Ты поклялся мне в любви, Накахара Чуя, и я поклялся тебе в ответ. Мы пообещали друг другу, что всегда будем верны и всегда будем вместе, и скрепили свои клятвы кровью и плотью. Ты мой и всегда будешь моим. И я твой и всегда буду твоим. Мы уже повязаны, так, что не разорвать. Осталось только сделать так, чтобы ты мог спокойно переместиться за Грань, и тогда... Тогда я никогда больше никуда тебя не отпущу. - Это... Правда? Чуя ненавидит, как слабо звучит его голос. Он списывает это на откат от ритуала, но они с Дазаем оба знают причину его колебаний. Не будь так, Дазай не остался бы - у него нет никакого чувства такта - и этого разговора не состоялось бы. Возможно, не состоялось бы и их следующей встречи. - Всё действительно запутанно и сложно, - кивает Дазай, отпуская цепь, и её звон затихает. - Ритуалы, изменения души, подготовка места на границе Черты, где ты сможешь прийти в себя после перехода - всё это займёт много времени. Это не год и не два, не десяток лет и даже не столетие. Но мы с тобой пусть и неторопливо, но идём по пунктам заготовленного мной плана. - Плана? - вскидывает брови Чуя, едва ли находя в их ежегодных встречах нечто особенное или отличающееся от обычной рутины призывов для связи. - Ты ведь не думал, что я заставляю тебя балансировать на Грани, рисковать своей жизнью, прикармливая мой зверинец, и терплю тот факт, что все они лакомятся твоей драгоценной кровью, пока я хочу разорвать их за это на куски, лишь для того, чтобы поразвлечься? - дует губы Дазай. Чуя вскидывает бровь и одаривает его откровенно скептическим взглядом, из-за чего Дазай надувается ещё сильнее, будто ему пять лет, и бодает его лбом в лоб. - Чуя такой злой! - жалобно восклицает он, обнимая его за шею. - Совсем не верит в мою любовь! - Ты определённо развлекаешься за мой счёт, ублюдок, - бормочет Чуя, не в силах видеть эти надутые губы и не целовать их. Он был тем, кто избаловал Дазая в своё время и едва ли жалеет об этом. - Ритуал направленного призыва, чёрт возьми. Что мне придётся сделать в следующий раз? Проверить свои умения в некромантии? - Чуя действительно не должен отнимать работу у Всадников, они могут обидеться, - улыбается Дазай, абсолютно довольный тем, что его губы согрели несколькими быстрыми поцелуями. - В любом случае, иначе было бы скучно, - и, проигнорировав фырк Чуи, дающий знать, что он думает об этом «скучно», добавляет: - К тому же, нам осталось совсем немного для того, чтобы собрать достаточное количество душ для самого главного ритуала. Не хватает всего около шести сотен, я думаю. - Шесть сотен душ, - медленно повторяет Чуя, и его рука сама тянется к чужим кудрям. - Шесть чёртовых сотен душ, в среднем по десятку человек на один чёртов ритуал Самайна в один чёртов год, - пальцы сжимают мягкие волосы у корней, отчего Дазай жалобно скулит. - Ты издеваешься надо мной?! - Ауч, Чуя, больно! - ноет он и шлёпает Чую по руке, заставляя отпустить свою несчастную шевелюру, а после обвивается вокруг него всем телом и зарывается лицом в его шею, извернувшись, будто змея. - Что я могу поделать? Не я придумываю правила. Конечно, ритуал можно ускорить, но это не наш вариант, так что... - Ускорить? - цепляется за главное Чуя и бодает Дазай головой в висок, заставляя посмотреть на себя. - Эй, что значит «ускорить»? Это какой-то ритуал? Или нужно приготовить какое-то зелье? Насколько это сложно, и почему это не наш вариант? - Дело в твоей душе, - пожимает плечами Дазай, проводя пальцами по груди Чуи, растирая тёплую ткань вязаного свитера и наслаждаясь тем, как начинает покалывать кожу его материальной оболочки. - Она слишком яркая для мира по ту сторону Грани, и та обязательно попытается пожрать её. И пожрёт - Грань пожирает всё, до чего дотягивается. Однако её можно обмануть. Если мы искусственно усилим свет твоей души, Грань сожрёт только часть - ту, что будет эссенцией всех собранных нами душ, искусственно привязанной к твоей душе. Поэтому нам и нужно так много душ. Нам нужен их свет, чтобы обменять его на свет твоей души. - Хочешь сказать, свет одной моей души приравнивается к свету... Эм... Сколько душ мы уже собрали? - растерянно уточняет Чуя, не в силах поверить, что его душа настолько драгоценна, потому что... За прошедшие века, за все эти проведённые им ритуалы, этих душ накопилось... Что ж, явно больше трёх или даже четырёх тысяч, не так ли? Быть может, даже больше пяти тысяч - Чуя никогда не был хорош в математике. - Не играет роли, этого всё равно недостаточно, - вздыхает Дазай, больше не скрывая того, что его всё это тоже изрядно раздражает. - А ускорить процесс можно и весьма просто, вот только... Вопрос в том, готов ли ты подарить мне в следующем году парочку младенцев? - Ты шутишь? - срывается с языка Чуи раньше, чем он успевает осмыслить услышанное. Дазай поднимает голову с его плеча и одаривает его долгим взглядом. - Ты не шутишь, - помедлив, констатирует очевидное Чуя; а после, через несколько минут молчания, вновь бодает прильнувшего к нему Дазая головой в висок. - Эй, парочка - это мало, да? Я знаю, что у младенцев самые чистые души, и они могут заменить своей душой сотню «серых» взрослых душ и всё такое, но два как-то... Дазай вдруг начинает трястись, и Чуя не сразу понимает, что тот смеётся, а когда понимает, уже хочет спросить, какого чёрта, он не сказал ничего смешного, они буквально обсуждают будущие смерти невинных детей, как его лицо вновь обхватывают холодные, но безмерно ласковые ладони. - Чуя не перестаёт меня удивлять, - улыбается Дазай, заглядывая ему в глаза, а после подаётся вперёд и прижимается к его губам своими, шепчет в них: - Я думал, тебе будет отвратительна даже мысль об этом, но что ж... Два - это и в самом деле мало, очень мало, Чуя. Нам нужно больше. Значит, будет ещё, но - Чуя не говорит этого вслух, не успевает, потому что явно приятно взволнованный его согласием Дазай запечатывает его губы жарким поцелуем. Крепко обняв его в ответ, ответив на поцелуй с не меньшим жаром, Чуя позволяет своей голове опустеть. В конце концов, мужчины или женщины, взрослые или дети - ему плевать, кто станет подношением в следующем жертвенном круге призыва. И нет никаких мук совести, нет никаких переживаний. Чуя сделает что угодно, лишь бы вновь оказаться рядом с Дазаем. Чтобы поскорее разделить с ним вечность, он, если потребуется, войной и чумой по миру пройдёт.

|End|