понять свои чувства

Церковь, как и сам Михаил, чувствует присутствие нежданных гостей, их осторожную поступь в ожидании столкновения с неизвестным, но архангел тихо выдыхает с разочарованием — это не Адам, а всего лишь Винчестеры и кто-то ещё. Где-то внутри теплится и, странное такое чувство, облегчение от того, что эта не очередная воскрешённая и такая удобная для Отца пешка. — Винчестеры и… — появление двух людей его вовсе не радует, они никогда не несут с собой ничего, кроме проблем, но он также успевает и рассмотреть и третьего гостя. — Сын моего брата. Нефилим. Голос его при этом смягчается. Мальчик так похож на своего же отца, когда тот был моложе… те времена, когда они ещё не ведали Тьмы и распрей в семье. Сердце сосуда болезненно щимит, но ему пока трудно ответить от чего именно, поэтому, стараясь держать голос ровнее, Михаил продолжает: — Когда начались… исчезновения, я решил перебраться сюда, — можно даже позволить себе улыбнуться, ведь далее прозвучит то, что можно считать как иронию. — Это церковь святого Михаила, как вы могли заметить. — Прячешься от своего папочки? — в голосе Дина слышится намёк на издёвку. — Более чем уверен, что Он уже в курсе, что я вам помог. И теперь я избегаю использовать силу, чтобы не привлекать Его внимание, — Михаил не говорит прямо «да», кажется, оно и без того очевидно. — А Адам? — спрашивает Сэм. Внутри что-то вновь колет сердце, и Михаил не без грусти отвечает и на этот вопрос: — Мне жаль это говорить, но исчез. Когда это началось мы были в одной из его любимых бургерных. Он как раз доедал двойной бургер с чили и сыром, когда его присутствие перестало ощущаться… он исчез из-за моего Отца. Как и все остальные. - Сэм и Дин болезненно отшатываются. Нефилим же помалкивает. * Михаил не жалеет, что согласился отправиться вместе с троицей в бункер, но в замкнутых стенах легче не стало. Ему кажется, что он тут чужой и здесь нет ему веры, одни лишь взгляды, вскользь брошенные. А ещё молчащий нефилим, с которым почему-то не очень хочется оставаться один-на-один. Михаил не уверен, но, возможно, это от того, что они не знают как себя друг с другом вести: он сам когда-то убивал таких, как это дитя, но мальчик так похож на брата, что можно дойти до безумия, а сам… Джек, вроде ребёнка зовут именно так, явно заимел негативный опыт общения с такими, как он. Михаил удивлён услышать, что Кастиэль погиб, и он, как может выражает соболезнования. Не смотря на то, что с этим ангелом они были почти не знакомы и не в ладах, Первый любит всех своих младших братьев, не смотря на то, какие глупости они вытворяют и с кем. Виснет неловкая пауза, которая, к затаенному облегчению архангела, прерывается тем, что кто-то ещё заходит на кухню. В этом «кто-то» он узнает сына брата, но сам факт того, что тот грызёт сэндвич, сражает почти наповал. Михаил таращится на Джека так, словно перед ним нечто более… выходящее за рамки, и с искренним удивлением спрашивает: — Ты… ешь? — Получеловек, — напоминает ему явно смущенный таким вниманием нефилим. И, правда, как подобное ему и раньше в голову не пришло… Дин смотрит на него как-то странно, кажется это зовётся «как на полного идиота», что наверное недалеко от истины. И ещё, по правилам хорошего тона, разговор надо как-то поддерживать, поэтому Михаил бросает осторожное: — Подозреваю твой отец рассказывал обо мне. Если честно, он не уверен, что это хорошая тема для разговора, но ничего другого на ум не приходит. И все же нефилим позволяет себе немного расслабиться: — На самом деле не так много. Он сказал, что после его изгнания, ты стал любимчиком отца. — Скажем так, я пытался, — бормочет Михаил. Нефилим впервые смотрит ему прямо в глаза: — Почему? Зачем ты ему помогал? Михаил теряется, что он может сказать, если и сам до конца не может разобраться во всём свалившемся на него… и всё же, как ему кажется, лучше перенаправить к тому, кто знает это дело получше и сумеет правильно объяснить: — Отношения сыновей и отцов — это сложно. Спроси Дина. Винчестер посылает ему ещё один странный взгляд, но Михаил затрудняется растолковать его значение. А спрашивать… что ж спрашивать можно было у Адама, но Адама больше нет. На кухне появляется и Сэм. С просьбой прочитать книгу и Михаил честно пытается, хотя и слышал, что прочитать её может лишь Смерть… кто знает, вдруг это очередная нить в паутине из лжи? Но нет. Михаилу кажется, что после этой попытки и разъяснения к нему относятся уже чуть более доверительно, но… оказывается, всё можно запутать ещё больше. Появление Люцифера и все последующеее не несёт ничего, кроме клубка странных чувств, смешавшихся так, что без чужой помощи и не разобрать. Раньше ему помог бы Адам, охотно согласившийся обучить самому сложному в мире людей — чувствам, эмоциям — но Адама больше нет и без этого света Михаил не знает как быть. Он думает, что может попросить кого-то о помощи здесь, но нефилим слишком юн, Дин едва ли настроен на разговор, а Сэм… Сэм носится с книгами в поисках хоть какого решения и как-то неловко его отвлекать. Михаил и сам не замечает, что со стороны выглядит слишком уж мрачным, угрюмым. Дин, заглянувший на кухню взять пиво из холодильника, спрашивает: — Как ты? Всё в порядке? Михаил прислушивается к клубку странных чувств, в которых самому разобраться оказывается делом сложным, но всё же пытается дать внятный ответ: — Немного запыхался. Не участвовал в подобных битвах несколько столетий. Дин кивает. Кажется, он спросил это только из вежливости, но Михаила больше заботит другое: правильно ли разобрался с определением чувства? И почему так неприятно после собственного ответа? Он старается припомнить все то, что рассказывал ему о чувствах Адам, но в голове стремительно образуется ещё большая каша. «Запыхаться» — это только от спорта или еще от чего-то? Жаль, нельзя уточнить у Адама. А ещё вспоминается слово «ложь». Раз ему самому неприятно до странного кома, значит ли это что он солгал? Михаил никогда прежде не лгал и не уверен, что знает, как это правильно делается. Он, вообще, ни в чём не уверен. Так, нужно вспомнить, что говорил Адам о том, как люди ищут концы-края, как справляются со страхом. Вроде бы самое лучшее, что можно сделать — это заняться чем-то привычным, но… Михаил тупо сверлит взглядом микроволновку. Небес больше нет, руководить ему некем, может попробовать вернуться тогда к какому-либо более привычному чувству, раз его так пугают растеряность и этот самый неопознаваемый ком? Любовь к Отцу, подчиняться Ему. Может стоит попробовать? Может, взявшись за этот край, он сумеет и с остальным разобраться? А ещё попросит вернуть Адама, ведь без этого человека ему слишком сложно. Отец же пойдёт на подобную милость, ведь так?