Late

Тик-так.       Над дверью, примерно в десяти сантиметрах, висят пожелтевшие от старости часы. Их измученная, полусломанная стрелка дергается десятый раз. Он считает.       Девушка за третьим столиком от южного окна ест новую порцию фунчозы. Кажется, ее шикарное платье через пару дней не сойдется на разжиревшей спине, и она закатит истерику своему богатому «Кукусику», чей голос доносился из трубки пару минут назад. Его же так назвали, все верно? Он наблюдает.       Бедная рыжая официантка носится из угла в угол с железными подносами. Ей одновременно нужно обслужить кучку высокомерных богатых папиков, экстравагантную дамочку с собачкой и молодую парочку, наверняка профукавшую все деньги на это место. Она хочет чаевых. Она бедна. Нет, она просто студентка. Хотя, бедный студент — это уже некий афоризм, неразрывное, так сказать, словосочетание. И девчонка просто хочет учиться. Он рассуждает.       Двери неожиданно открываются, и на секунду, на жалкую секунду все его стратегии обрываются. Он готов увидеть там тролля, кентавра, Сами-Знаете-Кого, но только не это отродье. Нет, вернее, он знает, что только это отродье и должно появится, но как же этого не хочется. Особенно после десятиминутного опоздания.       Жалкая собачья морда просовывается сквозь матовые двери. Она раскаивается. Сразу ищет хозяина, вынюхивает и находит. Топчется, потряхивая своими грязными кудрями и утыкая глазки в бархатный ковер. Непривычно. Неестественно. Пахнет по-другому. Все чужие. И хозяин тоже чужой. От него отреклись.       Мужчина оглядывает зал. Ищет столик. Делает вид, что ищет. Он просто тянет время. Откладывает. Страх сковывает конечности, заполняет мозг и жестоко расправляется со всей былой решимостью. Он делает вид, что только нашел. Но они оба знают, что заприметил уже давно. Еще до того, как зашел. Учуял.       Тяжелые башмаки нелепо наступают на паркет. Хочется остановится. Развернуться, уйти прочь. Опять отложить. Опять дать себе фору. Убежать от всех наступающих проблем к чертовой матери. Как обычно сделать вид, что вы даже не знакомы. Но он понимает, что так нельзя. Он сейчас в капкане. В огромной зыбучей яме, мучительно утягивающей на дно, а сверху него стоит охотник, который убьет быстро и без сожаления. Выхода нет. Это был его выбор. Так хорошо, однако, когда у тебя нет ответственности. Это не ты все задумал и не ты согласился. И даже если согласился, ноша все равно не твоя. Ты можешь заболеть, сломать ногу, застрелиться в конце концов. И даже если придешь, говорить не тебе. При таком рассказе ты просто слушатель. Экзаменатор. Да, тебе нужно принять решение относительно сказанного, но этот стресс — ничто по сравнению с нынешним.       Шаги как будто нарочно становятся быстрее. Он сейчас упадет. Упадет и схватится за стол. Прокричит «Не хочу! Не буду!», и его уведут из этого места. Прогонят. И у него будет оправдание.       Но сейчас его нет. И ему, волку, придется терпеть укусы оборотня. — Надо же, Сириус Блэк, — мужчина поднимает взгляд. Он делается таким же добрым и тщедушным, как в старые времена. На секунду сжимается сердце. — Давно не виделись, правда? Сириус игнорирует приветствие и плюхается рядом. Он смотрит в окно, искоса поглядывая на лицо оппонента. Нет, ему все-таки нужно время. Он еще не успел вспомнить нужного заклинания против этих слишком знакомых глаз, пожирающих изнутри, как дементоры.       Когда сражаешься, ты знаешь все. Тебе не нужно вспоминать, слова сами срываются с губ, а руки делают отточенные взмахи. Но их поединок не такой. Здесь каждая секунда равняется часу, и чем дольше ты молчишь, тем меньше кислорода в легких. Здесь заклинания — простые слова и их связь. Ты не можешь взмахнуть палочкой, громко крикнуть и одержать победу. Тут нужно красноречие. Нельзя убить, можно только вогнать в смятение, а это еще хуже. Так маглы решают свои проблемы? Надо же, как неудобно.       Мужчина все еще молчит. Его дыхание странно изменилось. Он украдкой, как ворюга, пробежал глазами по лицу напротив. Он украл всю красоту, спрятал в своей памяти, чтобы никто больше до нее не смог добраться. — Ты так и не заимел привычку все делать вовремя, — рваное дыхание прерывается речью. И, как же это верно подмеченно, особенно если вспомнить, зачем была назначена эта встреча. Аж до мурашек. Он пытается наказать и пристыдить. Видимо, давняя учительская кровь все еще течет по его венам. Но чувствуется в голосе нота доброты и любви. Напрасно ты ее скрываешь, думает Сириус. Он хватается за нее как за последнюю надежду. Может, еще не все? Может он, как в школе, просто извинится за опоздание и войдет? — Ох, сэр, простите меня, — Блэк чуть ли не скалится. — Я заблудился. — Прекрати. Эти слова эхом звенят в мозгу. Он больше не шутит. Это правда конец. Настала пора говорить серьезно. — Ремус, — Сириус тоже меняется в голосе. — Мы оба знаем, зачем пришли сюда, — мужчина кладет руки на стол и заглядывает в глаза. На удивление, Сириус не прячется. Да, ему страшно до дрожи в коленках, но он ничего не скрывает. Нет причин, чтобы стыдиться и не смотреть в глаза. Даже наоборот, сейчас это самая лучшая позиция. Они чисты и откровенны.       Блэк закрывается ладонями. Он выставляет некий щит от этого пугающего и до жути красивого оборотня. Все-таки так ему будет легче сказать. Главное, чтоб все расслышал с первого раза, иначе точно не осмелится повторить. — Ремус. Он зовет по-другому. Как будто пытается его не окликнуть, а… привести в чувства. И черт, кажется, это действительно работает. Люпин меняется в лице. Его же просто позвали, что не так?       Позвал именно он. Кажется, у мужчины тоже что-то екает в недрах погоревшей души. Екает где-то внизу, эхом разносится по организму и стреляет в мозг. На секунду там разрастается шикарная роза, пышная и цветущая, как их совместная, уже давно минувшая юность. Ему кажется, что у них еще все в силе. Луч надежды заполняет разум и ослепляет. Он выключает логику и восприятие настоящего. Надо же, как меняется восприятие. Ремус сам понимает, что еще чувствует. Чувствует эту тяжесть и зависимость. Желание смотреть на человека, не отрываясь. Сжиматься каждый раз, когда ваши взгляды встречаются.       Он безумно любил такие эмоции. Это все было в новинку, особенно для созревающего подростка. Но ему ой как не нравилось, кому конкретно все это предназначалось. Чертов Сириус. Люпин каким-то боком понимал, что Блэк недостоин его. Он слишком беспечен и эмоционален. Он — бесконтрольная буря, несущая самые наихудшие последствия, которые, конечно же, разруливал именно Ремус. Каждый раз, когда Сириус язвил, сердце пропускало удар. Парень уже прикидывал, какими же будут последствия, но не мог остановить друга. Он как будто застывал. Потому что Блэк был просто прекрасен. Его растрепанные волосы, хмурые, сведенные к переносице брови, какой-то волчий оскал — все это, такое дикое и отталкивающее, сливалось в единую картину на лике парня и становилось неописуемым шедевром. Ну или, Ремусу так только казалось. В любом случае, черт, как же это прозвучит абсурдно, но постоянно со всеми ругаться — врожденный талант Сириуса.       Но вот сейчас ему этим даром блеснуть не удастся. Они пришли разобраться во всем мирно, и, как уже подразумевалось, поставить точку в непониманиях. Мужчина постарался вернуться в реальность, насильно заставляя недавно расцветшую розу надежд увянуть. — Ну-с, с чего начнем? — мужчина постарался даже виду не подать, что с ним что-то произошло за эту долю секунды. Однако ж, голос показался слишком наигранным. — Ремус, я думаю, м… Стоит начать определенно мне, — слова сами вылетали и образовывали несвязные, ломаные предложения. — Я не знаю, как это объяснить, и ты наверное все не так поймешь, да и вообще, столько лет уже прошло… — черт, он действительно прячется и тянет время. — Хватит, говори уже, — мужчина напротив обрубает все сомнения молниеносно. Нет, ну, знаете-ли, ему тоже не легко: чувствовать каждый удар сердца, будто оно вот-вот сдастся от такого давления. — Знаешь, мне действительно уже пора сказать, что… Что я все еще люблю тебя. Слова текут непроизвольным, быстрым ручьем. Буквы плывут по сильному течению и волшебным образом складываются в слова. Причем очень сильные слова.       Ремус готовился к этому. Перебирал всевозможные варианты и исходы событий. Он запланировал это еще в юности. Спланировал, наверное, тысячи ответов. Репетировал днями и ночами у зеркала. Это все было предвидено уже давно. Он знал.       Да, да, он знал! Но, твою мать, почему не может из себя ничего выдавить?! Ну же, давай, ты же так готовился! Вздохнуть, поднять глаза, вот, сейчас… Черт, опоздал. Он не успел. Что-ж, кажется, это единственное, что их еще связывает. Вечные опоздуны. Люпин закрылся в ладонях. Он дрожит. Дыхание сбилось. Эмоции вырвались из-под заточения и выплескивались буйным фонтаном. Все, что было так старательно отточено, пошло прахом. Стоило замешкаться на секунду, как мозг отключился, и чувства стали управлять ситуацией. Будь он школьником, можно было бы взять еще одну попытку, прийти на пересдачу, но только не тут. Больше не будет другого шанса, и если уже на этом этапе все перекосилось, то про дальнейшие события и подумать страшно.       Люди стали постепенно оборачиваться. Их настороженные взгляды угнетали, хотелось плакать еще больше. Ремус старался делать это незаметно и тихо. Ну, если сесть на самый дальний столик, то можно подумать, что он просто задумался. Правда, еще желательно иметь картинку вверх ногами и зрение минус пять.       Сириус смотрит в пол. После сказанных слов ему становится так тошно, что все плывет перед глазами и искажается. На секунду ему кажется, что и этот звук ему послышался. Мужчина с ужасом поднимает взгляд. Все внутри падает, когда он видит перед собой растерянного и плачущего Люпина. Сириус хочет встать и как-то его успокоить, но не получается. Ноги словно прибиты к полу, руки приклеены, а во рту кляп. Он закован в тысячу замков, и просто не может выразить сочувствие. Ему страшно.       Ремус шумно вздыхает и старается успокоится. Он все еще шумно вдыхает воздух. Его виноватый взгляд сталкивается с непонимающим. — Прости мою слабость, — Сириус видит, как мужчина вжимается ногтями в левое запястье. Ему не хочется думать, что может произойти после этого. — Все… Все нормально. Это довольно переломный момент. Ну так, что ты скажешь? — Блэк ждет, как собака. Он чувствует обреченность, но есть в его взгляде эта песчинка гребанной веры, которую так хочется реализовать.       Но он не будет. Люпин больше не поведется на это. Все, пора. Давно пора. — Давай забудем друг друга. Ремус, кажется, сам не ожидал, что так быстро выкинет подобную фразу. Однако, он в ней ни капли не сомневается. И он, и человек напротив уже опоздали ровно по одному разу, так что у них ничья. Что-что, а тут точно проиграть нельзя.       Какого черта он воспринимает это как гонку? Так нельзя. Люпин мысленно бьет себя по щеке за такое детское поведение. Но, про опоздание было подмечено верно: больше медлить нельзя. — Я согласен. Ч т о?! Что ты, Мерлинова борода, несешь, неразумный Блэк?! Ты же так долго пытался выстроить нить взаимопонимания!.. И как это называть?!       У Сириуса аж зрачки сузились от собственной речи. Шок парализует его. — Ты не пойми меня неправильно, но… — Люпин разрывает такую нужную паузу. Ох, как некстати. — Ты и правда припозднился с признанием. Я любил тебя. Я люблю тебя. Но… Это слишком сложно. Ты был чудесным другом, Бродяга. Но нам не по пути. Кажется, мы оба упустили своей время.       Люпин испаряется в пышности сего заведения и предательски оставляет Сириуса одного. Бродяга… Как давно его так не называли?       Блэк потерян. Он не понимает, что это было. Все смешалось в кучу, перепуталась реальность и сон. Единственное, что остается в памяти после этого странного дня, так это громкий крик… — Лунатик! Крик чужой и отдаленный. Нет, это не он. Это все видение. Но даже если так… Его уже никто не слышит.

И правда, опоздал.

…Дождь омоет наши могилы,

Ветром снесёт отголоски имён.

В вечности тонут гниющие ивы

Больше никто не будет спасен.