Кошелёк или жизнь?

      Приз за лучший костюм получает Кроули, нарядившийся няней МакФи и обогнавший всех девчонок, которые хотели сохранить блёстки на платьях. Вельзевул даже не пыталась принять участие — вырядилась Смертью из Пратчетовских книг, а про Гавриила, который пришёл в стильном костюме, рассказывала, будто бы он папаша Деймона. Гавриил махнул на это рукой. Тесной компашкой сразу после выдачи призовой тыквы они распивают под лестницей тайно пронесённый алкоголь и валяют дурака в «Правду или желание». В честь Хэллоуина трезвеннику Гавриилу и Только-ликёр?! -Азирафаэлю в качестве штрафа нужно отсыпать конфеты. Рафа уже должен три шоколадки и пачку М&М-са, а Гавриил ловит косые взгляды Вельзевул, припомнившей все их ссоры. Он проигрывает ей яблоко в карамели, когда в четвёртый раз выбирает правду, а в пятый она загадывает поход на кладбище.       — Не пойдёшь со мной — пойду одна, — скалится, вскидывая подбородок, и Гавриил может только вздохнуть. Кроули многозначительно улюлюкает       Вельзевул никогда до подобного шантажа не опускалась, и в попытке разгадать ход её мыслей — и без того всегда запутанный — Гавриил чувствует, как тяжко печёт на дне желудка. Единственное, что он знает наверняка так это то, что Вельзевул пьяна. Не в усмерть, но достаточно, чтобы её состояние было убедительным оправданием их поступкам.       Они знакомы, наверное, тысячи лет — не меньше, а ведь всего лишь со средней школы. Как перестали собачиться и подружились, Гавриил не помнит, но иногда в груди оседает что-то едко-колючее, то ли ностальгия, то предвкушение. Вельзевул тянет его за галстук в чёрному выходу из школы, пока он пытается позвать кого-нибудь ещё.       О городском кладбище ходили легенды. И про нечисть, и про маньяков, и про восставших из могил серийных убийц, потому бывать там в полночь было подвигом. Бывать там в Хэллоуинскую ночь — уже безумие.       Вельзевул иногда отпивает из заботливо набранного в бутылку из-под пепси пунша с привкусом чили, и они продолжают играть. Вдвоём, оказывается, не очень интересно — и так знают все скелеты в шкафах друг друга; слишком боятся переступить черту. Они с вопросов скатываются на обсуждение Самайна и смех, забивают на желания и спрашивают что-то в стиле «смерть от удушья или передоза», «пожизненный запас маффинов или трусов» — и напоказ удивляются ответам друг друга.       Перед кладбищенским забором они останавливаются. Вельзевул смотрит сосредоточено в одну точку — между лазом и землёй, качается с ноги на ногу и делает большой глоток пунша. Гавриил вздыхает, в очередной раз спрашивая себя, зачем согласился на всё это. В голове играет назойливая песенка с дискотеки — совсем не в тему, но сердце предательски щемит. Пролезши в дыру и отряхнувшись, он берёт Вельзевул за руку, передёрнув плечами от наползших мурашек.       Пусть в нём почти центнер веса и шесть футов роста, а Вельзевул — отбитая, он оглядывается на каждую тень и непонятный шорох. Он всеми силами надеется, что с ними ничего не случится — просто не может. Ведь это же разумно, — Гавриил во всякие байки не верит. И мурашки — от сырости и холода, потому что тепло в нём поддерживает только адреналин.       У Вельзевул же руки почти горячие, и она сжимает своими маленькими пальцами его ладонь, наверное, в бесполезной попытке согреть. Уверенно ведёт его севернее — в сторону, где лес и пустырь, куда раньше росло кладбище, дальше от церквушки и школьного стадиона. В темноту и неизвестность.       Гавриил наконец спрашивает:       — Мы направляемся в конкретное место?       — Хочу сходить на могилу бабки, — бодро отзывается Вельзевул, перешагивая через корягу, но подол её балахона и так уже истрёпан. И зачем она оставила косу в школе?.. — Папа с дедом называли её ведьмой, и мама никогда не отрицала. Может, она восстанет из могилы и отсыпет мне жвачки.       Она хихикает, очевидно, вспоминая весёлое детство, и будто бы поглощающий свет грим черепа и глазниц кажется сюрреалиистичным.       — Из могил восстают зомби.       Гавриил насупливается, крепче сжимая руку Вельзевул. Дорога постепенно сужается, обрастает чертополохом, дикой капустой и высохшими цветами, которые посадили здесь заботливые родственники. Среди могил тихо и холодно, не слышно ни музыки, ни ветра, не видно огней. Если бы не полная луна, они, вероятно, уже бы лежали лицом в луже — но и без того Гавриил исцарапал носки туфель, спотыкаясь. Полная луна сейчас представляется чем-то зловещим, нежели спасительным. Не хватает только пролетающего над головой каркающего ворона или гулкого вздоха совы. Или воя волка, который здесь не водится.       — Правда или действие? — вспоминает Вельзевул, чуть замедлившись. Гавриил вздыхает. Действия всё ещё выбирать чревато.       — Правда.       Вельзевул фыркает: «Зануда» и задумывается.       — Почему ты не пригласил Мишель на бал? — выдаёт спустя какое-то время. До могилы бабки, кажется, ещё далеко.       Гавриил медлит с ответом, вдруг не понимая, почему об этом его не спросили ещё раньше, и Вельзевул сквозь ночной сумрак заглядывает ему в глаза. Её пронзительно-голубой блестит в лунном свете.       Мишель была его девушкой, и не пригласить её — очевидный прокол. Завтра об этом будет судачить вся школа.       — Она мне не нравится, — признаётся Гавриил, опуская взгляд, чтобы не натыкаться на неприкрытое удивление и немой, но настойчивый вопрос в глазах Вельзевул. Напоминать ей о правилах сейчас — бесполезно. — Мы расстались пару дней назад. Она никогда не нравилась мне по-настоящему.       Он уже знает, что следующим вопросом будет «А кто нравился?», и на него ответа нет. Было смутное ощущение неправильности, есть странное спокойное предвкушение чего-то хорошего, но обо всём прочем Гавриил себе думать до сих пор запрещает, хотя уже должен был принять, смириться, расцвести, раз выкинуть не получилось…       — Правда или действие? — спрашивает он, прерывая молчание.       — Правда. Вельзевул избегает действий, очевидно, опасаясь, что Гавриил заставит пойти домой. Это было бы прекрасным решением — ему здесь категорически не нравится, но любопытство уже взяло вверх.       — Зачем мы здесь на самом деле?       — Не знаю, — она пожимает плечами. — Хотела сбежать от этих придурков, а потом ром ударил в голову.       Она теперь не смотрит на Гавриила тоже, медленно шагая по тропинке и соприкасаясь плечами. Как первоклашки. А он запоздало думает, что Вельзевул слишком резво болтала и двигалась. Отследить её предел в выпивке ему всё никак не удавалось.       — Какая-то скучная правда.       — Извини, другой нет. Зато мы пришли, — Вельзевул останавливается перед могилой, заросшей сухостоем и, что удивительно, картошкой; надгробный камень кое-где покрыт мхом и сколот. Фотография почти стёрлась. А потом Вельзевул орёт: — Ба? Ба-а!       От неожиданной громкости Гавриил дёргает её на себя, отчего Вельзевул чуть не падает, врезавшись в его грудь.       — Дурак, что ли? — возмущается она, пытаясь восстановить равновесие.       — У меня к тебе встречный вопрос, — в голосе слышится неподдельная строгость. — Если за нами придут копы, маньяки или зомби — я тебя убью самолично.       Вельзевул снова фыркает и закатывает глаза. Смотрит на почти пустую бутылку пунша — по счастью его было слишком мало, чтобы расплескаться.       — Тебе повезло, — она машет бутылкой у Гавриила перед носом. — Я надеялась на бабушкину жвачку. Её в семье не очень любили, — говорит, погладив камень. В какой момент их руки расцепились, Гавриил не понял, но замечает, что стало холоднее.       Вельзевул облокачивается о камень, пропахав кроссовками землю.       — Правда или действие?       Гавриил остаётся стоять напротив. Вряд ли может случиться что-то плохое.       — Действие.       Теперь удивление Вельзевул он видит, хоть она и пытается его тщательно скрыть. На лице мелькает что-то между отчаянием и улыбкой, и она качает головой, снова смотря прямо в глаза.       — Поцелуй меня.       — Чего?       Гавриил разом забывает про кладбище, про неудобные вопросы и про холодную тревогу. Взгляд у Вельзевул ясный и почти что невинный. Просьба сворачивается тревожной тошнотой на дне желудка.       — Поцелуй, — повторяет Вельзевул, и Гавриил чуть ли не отшатывается.       — Нет!       — Почему? Мы пьяные и одни, никто…       — А, то есть ты для этого меня на кладбище притащила! — внезапное раздражение застилает глаза, а Гавриил даже не успевает понять, на что именно разозлился — и продолжает с цепляющимся за мысли страхом сказать глупость. — Я трезв, абсолютно, и какое-то время я был готов потакать твоей игре, но вот это — уже перебор!.. И знаешь…       — Гейб, — тихо одёргивает его Вельзевул, пустым взглядом глядя куда-то ему за спину, и отлипает от камня. — Гавриил!       Она кричит шёпотом и стремительно бледнеет.       — Что?       — Там кто-то есть, — она кивает по направлению взгляда и на негнущихся ногах подходит к Гавриилу ближе. Он оборачивается, пытаясь рассмотреть в темноте среди деревьев то, что напугало Вельзевул.       В той стороне могилы стираются с землёй, сминаемые густой зарослью высокой травы и молодыми клёнами, ещё остался один полуразрушенный памятник в отдалении, чуть левее — склеп или нечто, что раньше было сараем или сторожкой, а дальше деревья стоят всё теснее друг к другу, толще стволы, непроглядная тьма скапливалась под их кронами, и кое-где лунный свет выхватывает прогалины с причудливыми тенями. И одна из них двигается к пустырю, словно кто-то метнулся от одного ствола к другому.       Сердце пропускает удар.       — Ты видел его?       Сил хватает только, чтобы промычать согласие, и отступить ещё дальше. Вельзевул рвано вдыхает. Доигрались.       — Какова вероятность, что это твоя бабушка пришла дать тебе жвачки?       Тень дёргается снова, становясь отчётливее и принимая силуэт коренастого человека. Вельзевул качает головой, сдерживая скулёж. Гавриил словно через пелену тумана и времени замечает, как она удобнее перехватывает бесполезную бутылку, и ладони потеют от осознания ситуации. Они влипли по-крупному и грядёт нечто ужасное. Как в тех жутких сводках и с самым большим сожалением «не надо было»… Силуэт выходит из-за деревьев, и Гавриил уверен, что видит полыхнувшие красным глаза. Силуэт смотрит на них в упор, парализуя и заставляя забыть, как дышать. Не оставляя выбора и шанса на спасение.       Гавриил, не отрывая взгляда от угрозы, находит в кармане брюк телефон и, включив камеру и зажав пока её пальцем, дрожащей рукой пытается набрать экстренный вызов. Вспоминает все известные молитвы и сглатывает ужас.       А потом нечто хватает его за правую лодыжку, и он орёт, потеряв всякую связь с реальностью. Телефон выпадает фонариком вверх, на мгновение ослепив глаза. Неизвестное пытается тащить Гавриила за ногу, больно цепляя когтями сквозь носок, и, едва не падая, он с силой наступет второй ногой на схватившую его руку. И ещё раз, пока нечто не взвизгивает от боли, резонируя с криком Вельзевул. В голове гудит и перед глазами всё плывёт от ужаса, и Гавриил уже не может понять, откуда идёт звук. Он оборачивается в поисках Вельзевул, пытается нашарить её руку, чтобы схватить и побежать как можно дальше из этого кошмарного сна, но пальцами натыкается на шерстяной свитер, перед глазами возникает уродливое лицо с резкими кривыми тенями и восклицает:       — Кошелёк или жизнь?       Гавриил бьёт по лицу кулаком со всего размаху, оглохший от страха и визга. Мелькавшая слева Вельзевул принимается добивать скрючевшегося человека бутылкой, почему-то не переставая орать, а Гавриил пытается найти второго, уползшего в кусты. Оттуда раздаётся отборный мат и скулёж на знакомой интонации.       — Да прекрати, блять, ненормальная! — гнусаво визжит сбоку и пятится.       — Лигур, блять? Лигур???       Слышатся удары с, кажется, утроенной силой, и истеричный мат. Значит, в кустах скулит Хастур. Гавриил готов разрыдаться.       — Какого чёрта? — не выдерживает он, за шкирку поднимая рослого одноклассника с земли. Тот держится за искривлённую в предплечье руку. Кажется, на пальцах у него кровь. — Совсем ебанутые?       — Мы, блять, ебанутые? — чуть ли не плачет Хастур. — Ты мне руку сломал, пидорас!       Через секунду ему прилетает изрядно помятой бутылкой по голове.       — Сам пидорас ёбаный, ублюдок, блять, дебилы!!! — кричит Вельзевул, уже не попадая по цели.       Лигур стонет где-то сзади. Кажется, у него сломан нос.       Гавриила трясёт и тошнит; он оседает на землю, слыша лишь собственное колотящееся сердце. В голове печёт, и холод и сырость от земли даже не чувствуются. Животный ужас от кажущейся близости невероятной боли и смерти не отпускает никак. Вельзевул пытается выяснить, нахуя, и ответ до слёз смешной — Хэллоуинский розыгрыш. От школы бежали, чтобы успеть затаиться после того, как все разошлись.       Телефон прожектором светит в небо. Гавриил подобирает его и выключает фонарик — теперь уже к счастью, никого он вызвать так и не успел. В резко наступившей темноте все замолкают разом. Руки всё ещё дрожат как обмороженные.       — Надо убираться отсюда, — бормочет Гавриил охрипшим голосом, — пока на это представление не сбежались копы и сторож.       — Пгетставление, та, блать, — гнусавит Лигур, утирая кровь рукавом куртки.       — Да, блять! — огрызается Вельзевул, беря Гавриила за руку. — Пошли уже.       С кладбища они уходят слишком быстро. Ноги, проваливаясь в ямы на ровном месте, сами несут подальше от холодной темноты и пережитого страха. Возможно, если бы не увечья, как минимум двоим было бы сейчас смешно, а завтра можно было бы смеяться всей школой над задротом-Гавриилом, визжащим как девчонка, и мисс-стальные-яйца-Вельзевул, которая визжала так же. Возможно, если бы не кладбище и не мысль о реальной кончине, Гавриил посмеялся бы тоже. Но он только хочет как можно быстрее отмыться от этой ночи и забыть её как самый ужасный кошмар.       А ещё он так и не договорил с Вельзевул, остановившись на обвинении. Сил обижаться на неё — на свои собственные несбывшиеся ожидания — нет совсем. С Хастуром и Лигуром они расходятся, едва выходят на городскую дорогу, а через квартал Гавриил сворачивает вместе с Вельзевул к её дому. Она не говорит ничего, кутается в балахон будто бы от холода и чуть заплетается в ногах.       — Правда или действие? — спрашивает Гавриил хрипло, когда её дом показывается в конце улицы.       Вельзевул вздрагивает и бросает на него короткий взгляд. Конечно, она знает, о чём он спросит.       — Правда, — выдыхает также хрипло и тихо, словно готовится прыгнуть со скалы.       — Почему ты загадала мне поцеловать тебя?       Она вздыхает ещё раз, прочищая горло, и на лице мелькает слабая улыбка.       — Потому что, — начинает медленно, каждым словом попадая в шаг, — я была недостаточно трезвая, чтобы удержаться, и недостаточно пьяная, чтобы признаться нормально или поцеловать тебя самой.       Вельзевул замолкает, но продолжает идти, и Гавриил чувствует, что её исчерпывающее объяснение ещё не закончено. Она закусывает губу, иногда поглядывая, сколько осталось идти, и почти расслабляется, остановившись у своего дома. Смотрит Гавриилу в глаза.       — Ты мне очень нравишься, Гавриил. Кажется, я даже влюблена в тебя. Но я всегда думала, что у меня нет ни единого шанса, поэтому, — она разводит руками, — извини.       Гавриилу на неё смотреть горько — слышать её прямое извинение — странно. Волнение снова сворачивается в животе.       — Не извиняйся, — говорит, выхватив нужную мысль их вороха заполошных и безумных. И неплохо бы пошутить про то, что он задолжал действие, а выпивки для штрафа нет, но хотелось сделать всё правильно — ещё пару дней назад, когда он расстался с Мишель. — Я не хотел целовать тебя только потому, что таким было действие в игре. Это глупо.       Гавриил подходит ближе, аккуратно приобнимая Вельзевул за плечи и склоняясь к ней, и целует, крепко прижимаясь губами к губам и ловя удивлённый выдох. Вельзевул отвечает плавно, обняв его за шею. Предвкушение крошится, смешавшись с восторгом и облегчением невероятной силы. Отпускать Вельзевул не хочется — и он не отпускает, целует, забывая дышать, гладит руками по спине и зарывается пальцами в растрёпанные волосы, убеждаясь, что это всё взаправду, что с ними всё хорошо. С ними всё в порядке в эту ночь. Ничего не случилось. В груди болит сильно и сладостно — до жгучих слёз, и Гавриил жмурится, сглатывая эмоции. Отстраняется, только чтобы прошептать сбивчивое:       — И я тебя люблю, — и потом уже думать, не слишком ли громкие это слова, не спешит ли он с чувствами, не свихнулся ли… Но Вельзевул улыбается, ослабляет объятия, поднимая счастливый взгляд. Даром, что Смерть.