поляна солнцепёков

джисон бежал, как ягненок от топора, цеплялся за зеленые щупальца травы и резал колени задушенным ветром. прятался в флёрский шерстяной комочек, где потерялись крылышки лесной феи. пробирался через путаные поля-лабиринты, а где-то аккуратно царапал крапивой язвенные ранки на ножках. собирал насекомых с высоких колосьев в шорты, случайно давя их маленькие тельца в карманах. ходил босыми ступнями по гнилым доскам шаткого и ненадежного моста, ничуть не боясь провалиться в пруд, где могут съесть бактерии и холод. его, конечно, всегда словят за шкирку, как безмозглого котенка. солнце жарило кожу паром, густогрустящие поля подкидывали проворные руки чесотки под шлепки. они с ёнбоком прятались за домами самых отдаленных деревень, топили скорую разлуку в ирге и дикой малине. а ещё мазали сливу на губы друг друга, сидя в заброшенном домике лесничего среди старожилой паутины, шуршащего голоса ким инсон и шепота ёнбоковских приведений, скалящих железные зубки в их сторону. джисон красил волосы пылью сырых деревянных полов, вплетал в яркие фенечки разноцветные травы и трещал об имманентности и божественной бесполезности. ёнбок изредка шипел на духов медвежьим рыком, пугая заплутавшего в философии джисона. а потом мямлил смущенные извинения под звонкий смех и скрип костей — джисон скручивал шею, на зубах треща засохшим мармеладом. они ходили к холодной речке, что расплескалась меж горой и полем. грели холодные позвонки на солнечных распевках, считали выпирающие ребра друг друга. много шутили, много смеялись и очень мало ненавидели. у них был свой сонный островок, где они прятали: украденный подсолнух, сладкий дынный сироп и бесконечный рассвет. холод их не пугал, они сами из холода состояли. ледяные куколки с хризалидными стопами. поцелуи были сливовые, немного холодные на июльской жаре. и спешащие, будто совсем нет времени. удивительные, на их скромный взгляд. в ёнбоковых руках мягко растекались медом чужие сладкие-сладкие щеки, теплым солнечным убаюкиванием целующиеся. горели следы огня в чужих зрачках, никого не пугая. все самое страшное пережили. солнце запекалось на прорванных занавесках кровавым мазком. стучался в дверь летний кусачий холод, под потолком на чердаке пищали птицы-волшебницы. летние мальчики грели кожу, завернутые в разнотелые простыни. игрались с тенями и солнечным жеребцом, что пробегал по полю. ели горячий хлеб, пили сладкое молоко с медом. и много касались друг друга — любовно, не торопясь, словно губами рисовали картины на чужой соленой коже. стирали образы, чуть ли не пролизывая плоть до костей, а потом снова расписывали сюжеты ренессанса. ёнбок кусал хрустальную спину джисона, будто вырывал крылья из-под лопаток, а потом целовал, целовал, целовал. джисон пропитал наволочки своим голосом. они всегда говорили тихо, будто боялись разбудить утро. улыбались в локти, изучали новые родинки. топили себя в рассветном зареве и молились, лишь бы ничего не заканчивалось. в тишине считали доски, в старинных бабушкиных газетах разгадывали кроссворды. жили, как сладостные капельки растопленного на ложке сахара. по вечерам, когда солнце начинало прощально петь хватким жаром, они грызли яблоки, ловя червей и с визгом их выплевывая, фотографировали каждый закат, каждого мотылька, прилетевшего на домашний свет и севшего на сетку. по вечерам дежурно звонят родителям, убеждая их, что все еще живы и не утонули в огородной бочке. они о многом говорят, но еще о большем они обоюдно молчат, потому что язык обсыхает, как от гранатового сока, а голова начинает болеть, как от снежка за шиворот. молчат и много смотрят: в глаза, в рот, в глотку и желудок. им не стыдно, но лучше показать внутренности, чем завертеть звуками. так их щеку прощально гладит июль, оставляя на запястьях царапины от дворовых котов. день капал гроздью. летняя гроза сердилась, бушуя в полях капризным ребенком. даже ветер дул со звуком ярости в порывах, а солнце скрылось в шали туч, хмуря небо. джисон ударял кости, звеня колокольчиком, пытался провалиться в пол, а может быть, захороненная собака взывала безмясным телом. хотелось вырвать себя из кожи, броситься в пруд и ждать, когда рыбки изъедят душу, проросшую виноградом. ёнбок светился, как мог, пытался отросшими пшеничными волосами заменить солнце, отвлекал белеющего джисона газетами и радио. трещал, как полы, распевал частушки. бежал и бегал. от кого бежал? а джисона бы в траву высоченную, чтобы холодно и мерзко, чтобы каждый жучок под ногтями чувствовался. как будто трава сожрет гудящий звон в голове, обглодает мозг. джисон кормит музыкальную почву поскрипыванием влажных резиновых тапок, бормочет песенки, колдуя голосом ветряные расшифрованные завывания, провожает печёные зори, в которых самолично тонет, как муха в янтаре. хочется спать и дынной газировки. время скачет побитой антилопой, но джисон даже с двумя целыми ногами за ним не успевает. а когда-то джисон прятался в дубе, визжа фальцетом от длинной многоногой безобидной твари, обнимал свои худые плечи, словно вот-вот они криво треснут и сломаются, пил лимонад из полуторалитровой бутылки, сливая половину на подбородок и шею, прятался от мошек в волосах. ёнбок слизывал сладкую сиропную газировку, оставляя прозрачные следы на белом лице, вгрызался в чужую шею, точа клыки о мягкую кожу, прятал и прятался, крался и крал. последние сутки они тратили на блеск потухающих звезд, в которых прятались соцветия умерших собак. они смеялись и плакали, лечили и убивали. они топили себя в траве, завывая и крича, ломая древесные косточки ночи. под конец июля глаза совсем выцвели, остались, конечно, какие-то очертания бледно-белые, но это уже не то. и не смогут больше кровожадные поцелуи, взгляды касаться потемневших склер. целуй, жри. но раннее утро гладит щеки и спины, лижет страх позвонки. два мальчика лежат на земле, смотрят на чистое невинное небо. июльское утро восхитительно умирало за горизонтом, июльские мальчики восхитительно умирали в траве.