Синий монстр

Когда Шэдоу исполняется пять, ему снится сон. О малахитовом лесу — о болотах и трясине тины зелёной, о жухлой траве, скрученной по серой земле и о теле — голубое платье на нежный персик кожи — убитом и выпотрошенном на фоне погнутых деревьев. Её органы оплетают ветки, кровь красиво собирает узоры по тине и брюхо вспорото до обнажённой груди. И она улыбается — мягко и почти живо — как и всегда. Ему снится Мария, убитая и прекрасная. Шэдоу просыпается в слезах, пробуждая весь дом. Джеральд входит в комнату со свечой электрической лампы и успокаивает ребёнка до самого утра, позволяя уткнуться в грудь и испачкать слезами халат. С того дня Шэдоу ненавидит деревья и леса, что однажды отнимут у него Марию. Но сон забывается — годами — течением домашней реки у дома и прогулками с Марией по полесадкам в поисках диких яблок и ягод черники. Они трое выросли здесь — Джеральд сам отстроил дом подальше от мирской жизни, где их никто никогда не найдёт, а Мария плела венки для них с Шэдоу и страдала от головных болей. Ей тоже снились сны — яркие — куркумой меди над пшеничными полями, блеск наливного золота яблок и кукуруза — сладкая-сладкая. Мария всегда хотела попробовать так много — она всегда мечтала и воображала хорошее. — Однажды, — сказала она, когда полуденница рассеивала их тени и мир становился блеклым — неживым — а Шэдоу будто вспоминал о собственном сне, — ты встретишь синего монстра. Но тебе не стоит его пугаться. Шэдоу знал, что он отнимет жизнь у Марии, Мария знала — так будет правильно и так рождается счастье. Когда Шэдоу исполнилось пятнадцать ему снова приснился тот сон — обрывки стали ярче и живее — Шэдоу чувствовал тепло её ещё только вырванных органов и судорожный, последний вдох захлёбывающейся груди. Её губы в последний раз сомкнулись в беззвучном «прощай» и рука повисла в воздухе, словно пытаясь дотянуться. Она умерла тихо и нежно — как опавший лепесток плюмбаго. В тот же день Джеральд позвонил Шэдоу: Мария умерла. И её тело было найдено мирно лежащим в поле цветов — она уснула навечно в блеске карминовых лепестков. От остановки сердца. Шэдоу жил давно в городе — небо душнило серым, дождевым, а дни не отличались цветами друга от друга. В доме было пусто — две комнаты, пара дорогих вещей и ваза с персиками, что любила Мария. На лице Шэдоу застыл ужас. В тот день он плакал с бездушным небом — в тот день его ошмётками разорвали вместе с ней. Шэдоу так и не смог себя собрать. И рядом с чёрным ящиком гроба не плакал — в его глазах растилались реки крови. А её тело всё было так же аккуратным и юным — побелев на пару тонов, как выцветший цветок. На ней больше не было улыбки. Шэдоу хотел убивать — окрасить всё в цвета рубина. И растерзать на части синего монстра. Так он и остался в лесу. Из дома — покинув тот заполночь — по дороге к холму — выше, за полесадком деревьев и через болото — на ту сторону, где он её встретил во сне. Где ещё в свете фонаря виднелись обрывки крови — по земле, коре деревьев и у берега — стекающий в тину след. Где мир замирал картиной — живым сном, реальностью несуществующего — звуки исчезали и тьма скрывала весь свет. Там он встретил его впервые — распущенный синий мех и пятнышки распустившихся цветов и листьев по коже спины и игл. От него несло лесом — сушёные травы и дикость хвои — и его глаза пусто глядели Шэдоу в душу — два бело-зелёных блика без зрачков и теней. У него были рога — серо-болотные изгибы, сплетённые венками трав — в них путались цветы и птичьи перья и гнёзда. И в них прицепился кусок голубого платья. Шэдоу встал в ужасе и ошеломлении. Ему стало дурно — и он сделал шаг назад, после — второй и сердце подпрыгнуло в груди — в отвращении, сжалось в ненависти. Но он не нашёл сил атаковать — соскользнул в последний момент и — прыжком — в объятия прогнившей топи. Шэдоу не видел, не дышал — объятый и разочарованный — преисполненный сожалений. Он так и не отомстил — оказался до глупого слаб и не послушался. Здесь он встретил свою смерть — всплеском громкой болотной воды и уродливо уходя ко дну. Через два часа Шэдоу пришёл в себя. У уха тлели всполохи шаркающего огня, что доходил до спины, согревал и окутывал, рисуясь тенями по стенам — его и чужой — большой и безобразной, что сидела в углу пещеры. О, подумал Шэдоу, опуская глаза на травяной покров одеяла, что пах целебным и горючим, меня спасли. Рядом издали звук, похожий на отдалённый чих — как в доказательство слов. Шэдоу сделал усилие обернуться и увидел монстра, что сидел с его мокрыми одеждами, подвешивая на ветки над костром. Шэдоу подумал, что его тело такие ветки бы не удержали и что одежда у него вообще-то не съедобная, но о чужих вкусах не ему судить. А ещё о том, что он голый, как и монстр перед ним. Он точно умер и попал в адский кошмар. Через два дня Шэдоу вернули высушенную одежду. На завтрак монстр приносил фрукты и Шэдоу почти обнадёживающе решил, что ему попался вегетарианец. А затем были потроха кролика или белки — Шэдоу стошнило раньше, чем он развидел. Дальше пытаясь перебиваться только водой и мякотью принесённых абрикосов, но монстр всё равно оставлял поджаренные части, которые Шэдоу на второй день всё-таки попробовал. Они не пахли сырым мясом или кровью, но перед глазами стояло тело Марии — стянутое ветками по коже, обнажающее дыру вспоротого живота. И Шэдоу снова попытался его убить. Монстр не спал — по крайней мере, не рядом с Шэдоу и держал востро уши даже во время еды. Шэдоу попытался убить его, когда тот был занят костром, но монстр сорвал острый осколок камня с его руки и использовал, чтобы разжечь пламя. В тот день Шэдоу больше не пытался. На пятый — он узнал, что монстр говорит. Коротко — глубинным эхом леса — переливы рек и трещание птиц — так он назвал своё имя. — Соник. Шэдоу пытался запечатлеть тщетно углём план убийства, когда услышал. За час до этого он сам спросил имя — в мерзкую шутку — не ожидая ответа. А затем стёр все рисунки, не добившись ничего. — Шэдоу, — бессмысленно-тупо ответил он. Монстр прикрыл в понимании глаза. Шэдоу почти засмотрелся на медь лучей, что играли солнечными зайчиками по цветочному полю его синего меха и игл, из которой прорастали самые пышные бутоны. На шестой день Шэдоу попытался сорвать один. Соник не противился — перебирал ягоды ежевики и глядел из-под полуприкрытых глаз, куда — Шэдоу не знал. Из сорванного места распустилась капля крови. Шэдоу сорвал ещё несколько — так и надо, пусть ему будет больно — собрал малый букет, пока синий не растёкся в карминовый — багровые линии пятен, что смотрелись также прекрасно-небрежно. Но не дарили никакого удовольствия. Шэдоу оставил букет рядом с хвойной постелью. Тот так и не завял. А через десять дней Соник исчез. Шэдоу вырезал из куска дерева кол и наблюдал за процессией птиц в небе на выходе из пещеры. Затем остановился на стежке — вдруг задумавшись, что его держит здесь и почему он до сих пор не ушёл. Ответа так и не нашлось, как Шэдоу не пытался. Он сказал себе — отомстить, но уже не был уверен. И, собрав фруктов, просто покинул пещеру. Небо заливалось черничным — вспыхивали первые бомбочки звёзд, когда он добрался до одной из полян, позорно заплутав. Там Шэдоу встретил девочку, что не могла выбраться из зарослей колючек. Её ноги терзали ветви — лепились, срывая кожу и обнажая мышцы и кровь. Шэдоу — втоптанный, замеревший пусто и жалко, лишь наблюдая — осознал ужас леса, и только через долгие секунды сорвался с места, рванув в её сторону. Его опередили. Колючки расступились, прижались к земле как напуганные и отпустили ребёнка из лап. Та дрожала и плакала — крича, срывая в истеричном — цветами и листьями иглы Соника с рук, что помог вылезти. Его запястья по локоть рвались в ошмётки перепачканной крови. Шэдоу отвёл взгляд, не в силах смотреть — комом отвращения в горле. А девочка ушла по тропе, что сама выступилась перед ней, когда Соник отпустил. Её тело возвращалось в первичный вид и кожа зарастала шаг за шагом. Прекрасно в своей отвратительности, подумал Шэдоу, когда небо скрылось чернилами и в пещере перевязал растениями руки Соника. На вырванных прежде местах вырастали новые бутоны и почки. Шэдоу зарывался в иглы пальцами — стягивал мягкие и острые, но не резался. Соник впервые издал звук — трель колокольчиков — удовольствие животное и улыбка на персиковых губах. Шэдоу засмотрелся дольше, чем стоило. Коснувшись потеплевшей щеки и осознал собственную усмешку — короткую и довольную. Соник был силён — был лесом. А Шэдоу оставался чертовски слаб, но больше не убегал. Так зародилось их что-то, что Мария как-то назвала — кажется — счастьем. А затем Шэдоу вновь приснился сон — прекрасное поле цветастое — и девочка с пшеничной косой, что впутывала венки букетов в тёмно-зёленые рога и отряхивала от пыли маленькими пальцами; ещё — дождливый вечер у реки и она — счастливая, ещё юная — укутанная в небрежный синий мех и разговоры — долгие, ни о чём, смех счастья; и снова монстр, что держал на руках не успевшее спасти тело. Ещё тёплое и прекрасное, что тонкими пальцами стирало его выступившие бриллианты слёз и шептало одними губами. — Прощай. И позаботься о нём. А после — домик Джеральда, тление костра и родной запах горьковатого леса.