Полуночный голубь

      Ночь. В камине трещали брёвна, охваченные огненными языками. Пламя разгоралось, освещая комнату тёплым жёлтым светом. Ещё несколько свеч было расставлено на столе, несколько лампадок свисало со стен между окнами да масляная лампа покоилась на низеньком деревянном серванте. Из-под стекла исходил резкий запах керосина — раньше его нельзя было уловить в доме Джостаров. Джордж всегда покупал качественные лампы и качественное масло. Ныне особняк лежал в руинах, сгоревший и покинутый, а Джонатан ещё не успел наработать глаз на качественную продукцию. Снятая им квартира на юге Вестминстера содержала в себе два этажа: две спальные комнаты наверху и кухня, совмещённая со столовой, а также небольшая гостиная снизу. Одна из спален оставалась одиноко пустующей, с толстым слоем пыли и затхлым запахом дерева, запертыми за дверью с замком. Уставшая от ручного труда женщина-служанка по приказу нанимателя не убиралась в ней и никогда не открывала дверь — Джонатану было тяжко видеть пустую необжитую комнату, вечно идеально заправленную кровать и не заполненный одеждой платяной шкаф. — Не много ли две комнаты, пока живёшь один? — с улыбкой спросил Спидвагон, что стоял боком, оперевшись локтём о деревянный стол, нарезая пластинки табака, чтобы наполнить им трубку.       Джонатан захлопнул книгу и оставил её на столе — он всё равно не мог прочесть больше нескольких строк, чтобы не забыть, что было в предыдущих. От тревоги и умственного истощения он становился невнимательным. Внутренние переживания ухудшали его телесное самочувствие, он быстро уставал и плохо спал, а иногда не спал вовсе. Тело его слабело вместе с разумом. Сейчас под его глазами залегли синяки от попыток ночного чтения. Одежда на нём смялась, чего он никогда по своей воле не допускал — из-под шерстяного жилета выглядывали сероватые края измятой рубашки. На Спидвагоне, кроме брюк и рубахи, и той застёгнутой до середины, не было ничего — жар камина заставлял его истекать потом, его лицо краснело, и он просто снял с себя всё, что было прилично снять. Он оторвал взгляд от ножа в руках и посмотрел на трущего ладонями глаза Джонатана. — В Лондоне нелегко найти хорошее жильё. — Чего же ты не уехал за город? Тебя всегда тянула природа, — спросил Роберт, постукивая трубкой по столу, чтобы высыпать остатки табака. — Может, тебе стало бы лучше. Ты бы наконец выспался. Не дышал бы городским воздухом.       Джонатан помотал головой, отнял ладони от лица и в последний раз вытер взмокший лоб. Он чувствовал, как начинал заболевать от волнений и бессоницы. — Не могу видеть деревенские дома. Сады, деревья, дворы — сразу одолевает тоска. Вспоминаю, как мы с отцом гуляли по саду, смотрели, как слуги высаживают огород… Не нужно мне этого.       Он почти что решился нанять небольшой домик в Ситеме — он весь был окружен чудесными фруктовыми деревьями, вишней и яблонями, оплетён лианами по кирпичным стенам и обсажен цветами, хризантемами и лилиями, в палисаднике. Узкая дорожка из белого камня вела к порогу аккуратного зданьица, но стоило Джонатану подойти к двери, как в нос ударил запах цветов из-под окон, и у него схватило дыхание. Забилось бешено сердце, вспотели ладони. Перед глазами пошли воспоминания, как отец учил его названиям цветов, как он собирал небольшие букеты со двора и дарил слугам, а те искренне улыбались юному хозяину. Джонатан поспешил убраться из того райского места, едва не упав прямо возле тройки, не придержи его кучер.       Спидвагон грустно нахмурился, его собственное сердце защемило печалью. Он шумно вздохнул, оставил трубку и подошёл к креслу. Положил руку Джонатану на плечо, и тот поднял на него свои пронизанные капиллярами красные глаза. — Я волнуюсь за тебя, — просто сказал он, погладив друга по плечу. — Ты чахнешь. Я уже видел такое в пансионах для душевнобольных. Люди иссыхают на глазах, как солома. Не хочу тебе такой участи.       Джонатан попытался улыбнуться, но вышло только сочувственно сжать губы. Он кивнул сам себе и встал с кресла, чужая рука сползла с его плеча. Плечи его заметно осунулись. Джостар взял книгу со стола и пошёл ставить её меж других на серванте. Спидвагон в это время, взглянув на широкую, но согнутую спину, от безысходности взял со столика недопитый бокал вина Джонатана и опрокинул в себя одним движением. Сам Роберт уже успел выпить несколько, но алкоголь всё никак не мог его разморить, только грел, из-за чего ему становилось жарко, но разум его всё-таки не хмелел. Взглянув на бордовые капли на дне бокала, он поставил его обратно на столик. Рука Роберта легла на спинку кресла, бархат всё ещё держал в себе тепло Джонатана — тот не вылезал из кресла несколько часов кряду. Спидвагон нахмурился. Сделал несколько шагов к Джонатану, и, как только юноша обернулся к нему, положил ладонь тыльной стороной ему на лоб. Джостар посмотрел на него слабо. Его кожа была тёплой, пока не пылала, но явно была слишком горячей. — У тебя начинается лихорадка.       Джонатан покачал головой, снял чужую руку со своего лба, сжал её в своей ладони. Глядя Роберту в глаза, он потёр её большим пальцем, прежде чем отпустить и продолжить расставлять книги, которые и так были в полном порядке. Духовное утомление не давало ему бездействовать. Роберт ещё раз посмотрел на него. Опустил голову. Ему было больно. — Я вернусь домой. Закажи мне извозчика.       Ему не хотелось уходить. И всё же, он направился ко второму креслу, в котором лежала его верхняя одежда. Позади, Джонатан двинулся. — Не уходи.       Спидвагон замер. Он обернулся через плечо к ДжоДжо, что смотрел на него с горечью. — Ты можешь остаться тут, — с детской наивностью и отчаяньем сказал он, нервозно потирая руки. — Ночь на дворе, тебе не обязательно возвращаться к себе на Огр-стрит. Ты можешь ночевать здесь.       Спидвагон с подозрением наклонил голову вбок, повернулся всем корпусом. Хотел было заговорить и уже открыл рот, но Джонатан перебил его. — На самом деле, ты можешь вообще не выезжать отсюда, — быстро, беспокойно и нервно затараторил Джонатан, глядя в пол. — Я имею в виду, здесь пустует спальня. И это всяко лучше гетто, так?       Он поднял голову, со сведёнными бровями и глазами полными надежды. Спидвагон нахмурился, сделал несколько шагов к нему. — ДжоДжо, что с тобой?       Джонатан отвернулся, взмахнул ладонью. — Ничего, я в порядке. Мне не здоровится, только и всего, — сказал он с неловкостью. — Тебе не обязательно оставаться, конечно. Но я был бы рад, ты знаешь… Если бы ты остался. Можешь жить здесь сколько угодно.       Спидвагон осмотрел его крупную фигуру, и внезапно она уже не выглядела такой крупной. Джостар будто сжался, истончился. Его напряжение продолжало высасывать из него силы. Роберт взял его за предплечье. — Да что с тобой такое? — он взял его обеими руками за плечи. — Ты не хочешь оставаться один?       Джонатан закивал, его щёки окрасились алым от стыда. Его губы задрожали. — Ты не представляешь, каково это, — вдруг прошептал он, потупив взгляд. — Изо дня в день… Эти мысли, тревоги. Я заперт с ними, вот тут.       Он постучал указательным пальцем себе по виску, затем обвёл рукой комнату. — В четырёх стенах. Каждый день, я только думаю. Мои мысли, мой собственный разум терзают меня. Это пытка, — Джонатан взял Роберта за локти в ответ. — Стоит мне отогнать их, уже через несколько минут они возвращаются, преследуют меня. Сжигают. Я чувствую, как сгораю.       Ошеломлённый открытостью, Роберт распахнул свои глаза. Наклонился, чтобы увидеть лицо Джонатана. Ласка, забота были ему незнакомы, но он ощущал сердцем, что нужно делать, не разумом. Сердцем, пылающим такой далёкой, но болезненной любовью к этому мальчишке. Оно болело за него, Роберту было трудно видеть его расстроенным, на грани плача. Внутри что-то ломалось. — ДжоДжо, что ты говоришь? О чём ты думаешь?       Джостар тут же дёрганно замотал головой и вырвал свои руки, чтобы скрыть в ладонях лицо. Он отошёл от Роберта и зашагал по комнате, отвернувшись от него. Его грудь стала быстро вздыматься. — Нет, нет, не могу, это ужасно. Мне так стыдно, стыдно признаться в этом! Это пытка…       Роберт взолновался следом. Он пошёл за ним, чтобы схватить Джонатана за руку. — ДжоДжо, скажи мне, что тебя мучает? — попросил он, пытаясь поймать чужой взгляд, но Джонатан только мотал головой из стороны в сторону. — Прошу тебя, прекрати, не рви себя. Скажи мне.       Глаза Джонатана покраснели сильнее, на них выступили слёзы. Спидвагон и раньше видел, как ДжоДжо плакал, и как тогда, так и сейчас он был готов сделать что угодно, только бы Джонатан вновь смотрел на него своими весёлыми, светящимися и полными жизни глазами. Ранее Спидвагон был беспомощен, у него не было возможности противостоять Дио, защитить Джонатана, стать для него щитом. Сейчас, Спидвагону принадлежала привилегия быть рядом с ДжоДжо, стать его спасением, обратить его внимание на себя. Джостар стиснул губы, его брови сломались. В выражении его лица горела безнадёжность. Сомнение. Роберт крепче сжал его руку. — Пожалуйста, — взмолился он, ощущая, как его сердце бьётся быстрее.       Джонатан смотрел на него несколько секунд, его глаза блестели. Он судорожно вздохнул перебивающейся грудью, тяжело выпустил воздух. Слабо кивнул, прежде чем медленными шагами дойти до своего кресла, и Роберт послушно последовал за ним, сев в другое. — Я так много думаю об этом, постоянно тревожусь, потому и болею, — прошептал ДжоДжо, смотря в пол.       Спидвагону оставалось только терпеливо ждать, пока Джонатан, такой смелый и сильный Джонатан наберётся духу поделиться с ним переживаниями. — Я всегда жил, как велело мне сердце. Как наказывал отец, что говорили принципы и воспитание. Я считал себя благородным человеком…       Спидвагон не сумел сдержать улыбки умиления. — ДжоДжо, — проговорил он, наклонившись вперёд, но Джостар весь скривился от смущения и стыда. — Нет, подожди. Сначала дослушай, — он сжал пальцами подлокотники кресла. — Настоящий мужчина обязан жить по чести, защищать слабых, не страшиться опасностей и никогда, никогда не желать людям боли. Спасать саму жизнь, её естество — так я всегда считал.       Он стыдливо облизнул губы, заставляя себя говорить. Спидвагон слушал, следя за ним, глядя, как он мнется, как белеют пальцы на подлокотниках. На мгновенье что-то в его сердце затянулось — сам он совсем не подходил под описание «настоящего мужчины». Вдруг Джонатан поднял лицо, посмотрел на Роберта круглыми, как часы, влажными глазами. Его челюсть мелко затряслась. — Но тогда, в битве с Дио, я чувствовал такую… Злость. Ненависть, — произнёс он, будто сам себе, нежели Роберту. — Я так хотел его смерти и, Боже, мне так стыдно это говорить вслух…       Он зажмурился и качнул головой, прижав лицо к своему плечу на мгновенье. — Я хотел наказать его. Хотел, чтобы он ощутил всю ту боль, что он причинил мне. Убить тех, кто ему дорог, и я бы…       Он проглотил слово во всхлипе, уронив лицо в ладони, чтобы наконец окончательно заплакать. Его плечи стали содрогаться. Плакал Джонатан тихо, но Роберту по ощущениям будто вновь разрезали лицо. Слезы начали просачиваться сквозь пальцы. Спидвагон ошарашенно выдохнул. Он попытался протянуть к Джонатану руку, они сидели достаточно близко, но ДжоДжо внезапно посмотрел на него с красным лицом и сам схватился за его руку. — Я ужасный человек, я чудовище! Я хотел убить его… — Джонатан вцепился в него пальцами, его голос дрожал, — я так сильно хотел его убить. Это непростительно, жестоко! Я не узнаю себя больше.       Спидвагон наблюдал, как этот мальчишка на своей грани трясётся, срывается на крик и всхлипывает. Он подвинулся, чтобы присесть на самый край своего кресла и дотянуться до друга свободной рукой. — Будь я на твоём месте, то придушил бы его собственными руками, ДжоДжо, — Роберт уложил ладонь на его горячую, покрывшуюся красными пятнами шею. — Такая жажда крови… Желание отнимать жизнь, что я чувствовал в своей груди, в своих руках, — продолжал Джонатан, держась за чужую ладонь, — оно затмило мой разум! Мои глаза помутнели, я ничего не видел. Ты не представляешь, что я чувствовал тогда — какую ярость, гнев! Я никогда в своей жизни не желал кому-то смерти так сильно. Я не могу более смотреться в зеркало, я вижу лишь кровь на своих руках и жестокость в чертах. Моё сердце болит…       Роберт не мог поверить, что этот львёнок говорил серьезно. Он чувствовал, что Джонатан говорит искренне, от всего сердца, и не мог понять, как он может испытывать такие душевные страдания. Ему было больно видеть, как он терзает себя, его чистые душа и сердце разрывались от отчаянья. Он был так разочарован в себе. — Я прошу тебя, перестань. Не мучай себя, — Спидвагон гладил его большим пальцем по шее, за ухом, по затылку, — ты не заслуживаешь этого, ни в коем разе. Этот ублюдок не стоит того, чтобы лить по нему слёзы, ДжоДжо. — Моя боль, мои мучения не о нём, ты ошибаешься, — прерывистый голос Джонатана перешёл в шёпот, когда он приподнял голову и посмотрел Роберту в глаза, — я плачу о себе, о своих порочных, гнилых мыслях. Как же ты не видишь, какой я монстр? Как же ты так слеп? Взгляни на меня, посмотри, увидь ту черноту, тот мрак, что растёт во мне. Он пожирает меня, я чувствую это…       Джостар испуганно обхватил себя руками, его огромные выпуклые глаза в страхе распахнулись, и он задрожал на месте. — Ещё тогда, в бою — я помню это чувство. Я будто снова ощущаю этот гнев, которому я позволил себе поддаться. Я был слишком слаб, слишком малодушен, — он крепко зажмурил глаза, его пальцы крепко стиснули рукава его рубашки, — я не смог сдержаться.       Спидвагон вскинул руки, чтобы обхватить лицо Джонатана, и тот резко раскрыл глаза. — Я смотрю на тебя сейчас, и я вижу самого чистого, самого благородного человека на всём белом свете, — произнёс Роберт прямо ему в лицо, — я вижу не монстра, не чудовище. Передо мной храбрый рыцарь, которому не повезло очутиться в нашей жестокой реальности. Этот мир не для тебя, он слишком грязен, слишком подл.       Джонатан кусал соленые губы, пока слушал Роберта, зрачки бегали по чужому лицу. — Он запятнает кого угодно, он оскверняет самых честных, самых святых, и даже детей. Но ты, — Роберт наклонился, чтобы посмотреть на Джостара исподлобья, — ты совсем другой. Ты — ангел, что небеса послали мне за мои заслуги в прошлой жизни. Я никогда, никогда не встречал более достойного человека, и я не могу позволить тебе страдать понапрасну. Не будь я Назойливый Спидвагон, если оставлю тебя в такую минуту!       Джонатан выглядел таким потерянным, что Роберт почти пожалел о своих словах, но спирт в крови подействовал слишком не вовремя, и он уже не мог остановиться. Горячие любовь и преданность развязали ему язык, заставляли продолжать говорить и раскрывать свою душу. Ему стало не хватать воздуха. — Я всю свою жизнь блуждал во тьме, Джонатан, в грязных лондонских переулках, полных мне подобных. Я многое повидал, и всё же я ничего не умею, кроме как убивать да грабить, — продолжал Роберт своё пьяное откровение, глаза мужчины горели. — У меня не было цели, не было желаний. Я был так потерян, ДжоДжо, я не мог найти себя в этом мире. Быть может, мне уже поздно, но я знаю, я верю, что наконец-то нашел свой смысл, своё предназначение. Я обрёл цель, к которой буду стремиться до конца своей жалкой жизни, Джонатан, и, возможно, тогда я смогу спасти свою бессмертную душу…       Роберт и сам удивился своей искренности. В тайных, самых далёких уголках своего естества он таил сакральную надежду, что для его души ещё не все потеряно. Что, быть может, соединив свой земной путь с кем-то настолько светлым и чистым, он мог сократить свои собственные грехи. Он не смел надеяться слишком сильно, но Роберт прекрасно знал, насколько трудна жизнь, когда ни во что не веришь. Как нет желания жить вовсе. Рядом с Джонатаном он чувствовал безопасность, спокойствие, радость. Рядом с Джонатаном всё вокруг обретало краски. Роберт до сих пор не мог поверить, что удостоился чести быть другом Джонатана, быть любимым столь благородным человеком с таким большим сердцем, и неважно, какая это была любовь. Поначалу, Роберт не испытывал к Джонатану ничего, кроме откровенного уважения и почтения, он пошёл за ним, можно сказать, из корыстных целей. Но ДжоДжо оказался человеком, в которого очень трудно не влюбиться. Один единственный в своём роде — такой невинный и праведный, такой кроткий. Спидвагон очень скоро начал испытывать к нему нежные чувства. Уважение заменила собачья преданность. В глубине души Роберт наивно надеялся, что сможет заслужить всю любовь этого человека.       Джостар раскрыл рот, и Роберт вдруг усмехнулся, отрешенно и будто бы печально, его глаза выражали смятение. — Я знаю, это эгоистично, и даже несколько смешно. Как такой, как я… Но только если ты позволишь!.. — он вцепился пальцами в рукава рубашки Джонатана, придвинулся ещё ближе, соскальзывая на пол. — С этих пор я стану сопровождать тебя, куда бы ты ни отправился! Я последую за тобой хоть на край света, буду защищать тебя ценою своей собственной жизни! Куда бы ты не позвал меня — я приду по первому твоему клику.       Джостар глядел на него с широко распахнутыми глазами с монеты, и он смотрелся так мягко смущенным, будто ребёнок. — Что ты такое говоришь, Спидвагон?! — он схватил его за плечи и немного встряхнул, но сила его рук заставила Роберта вздрогнуть. — Тьма, предназначение… Ты не в бреду ли?       Он положил одну ладонь мужчине на лоб и сам перевернул её несколько раз с тыльной стороны на внутреннюю. — Будь я даже и в лихорадке, а от слов своих не откажусь, — он отнял чужую руку и сжал её в своих ладонях. — Когда человек пьян, он искреннее ребёнка, ведь так? Но тебе я даже трезвый, как монашка, не мог бы соврать.       Роберт упал перед ним на колени. Парой движений подполз совсем близко и посмотрел снизу на озадаченное юношеское лицо. Он поднёс ладонь Джонатана к лицу, прижался к ней губами так крепко, как только мог, и он чувствовал, что из его глаз грозятся потечь слёзы. Он несколько раз страстно поцеловал ему руку. — Я многого не прошу, лишь позволить быть здесь, рядом, идти за тобой. Ты освещаешь мою дорогу, и только с тобой я вижу ясно свой путь, — он потянул его кисть вниз, чтобы прижать чужую ладонь к своей груди, где она была не прикрыта рубахой. — Слушай, слова лгут, а сердце не солжет. Всю правду говорю. Если ты позволишь, я тебя собой от пули закрою, и ещё за честь возьму.       Джонатан выдернул руку из его судорожной хватки — мышцы Спидвагона будто свело. Роберт глядел на него безумно, глаза раскрыты, круглые, и губы его подрагивали, как Джостара до этого. Джонатан вновь схватил его за плечи, его пальцы давили на кости. — Прекрати, прошу тебя, молчи! — он нагнулся, чтобы посмотреть на Роберта ближе. — Не знаешь, что говоришь. Да и можно ли так? — Всю жизнь молчал, а сейчас не стану! — Спидвагон оттолкнул его руки и вскочил на ноги, покачиваясь, точно умалишенный. — Если ради чего и жить, так ради благой цели. Хоть со скалы спрыгну, хоть застрелюсь, а от своего не отступлю!       Джонатан последовал за ним, затем схватил обеими руками за лицо, силясь удержать мужчину на месте. — Молчи, не смей! Прошу, не говори больше ничего, — Джонатан нахмурился в попытке выглядеть строго, но волнение всё равно проступало в его чертах. — Я не могу этого слышать. Не заставляй меня. Роберт тут же замолк, как по команде. Джонатан вздохнул. — Давай сядем. Вот сюда, ты на ногах не стоишь, — Джостар взял его одной рукой за плечо, другой под спину, и мягко повёл к дивану, застеленному покрывалом у стены. — Я и сам сегодня не в себе. Голова кружится, то ли от жары камина, то ли от слов твоих.       Мужчины присели на диван, и Роберт тут же обернулся корпусом к Джонатану. Тот обеспокоенно смотрел на него, хлопая тёмными ресницами. — Говоришь, пойдёшь за мной. Куда угодно пойдёшь? — И ко дну моря за вами пойду! — вскрикнул Спидвагон, подскакивая на месте, но Джонатан опустил его за плечи обратно. — Тише-тише, — Джостар успокаивающе провёл ладонью по руке мужчины. — Всё для меня сделаешь?       Роберт спешно закивал головой. Он уже с готовностью сжал кулаки и намеревался бежать, куда прикажут. — Тогда посиди со мной, — вдруг попросил Джонатан тихо, с глазами водянистыми, как трава после дождя, — вот тут вот. Молча, без разговоров. Просто побудь здесь со мной, плечом к плечу. Я бы прижался к тебе, и мне бы спокойнее было. Мне нравится твоя компания. И разговоры с тобой мне нравятся, но тебе сейчас говорить нельзя. После, когда отрезвеешь, скажешь мне всё, что пожелаешь, и я выслушаю, ни слова не скажу.       Роберт уставился на него, точно на умалишённого, а Джонатан лишь улыбнулся, ласково, бережно, словно на дитя своё глядел. — Я вам всё надивиться не могу, мистер Джостар, правда вы что ли с Луны свалились? Но отказать вам не могу.       Джонатан улыбнулся шире, прежде чем прислониться к нему и положить голову Роберту на плечо. Таким он был — забывал о своём горе, о самом себе ради любимых. Они посидели так какое-то время, и в уме Роберта всплыли волнующие воспоминания. Он заговорил, гладя Джонатана по волосам. Они пахли воском. — Ты имеешь полное право злиться, ДжоДжо, ты из всех людей заслуживаешь злиться более всех, — мягко прошептал он, и Джостар неохотно потёрся носом Роберту о шею. — Все мы люди, все мы чувствуем. Ты чувствуешь ярче, тоньше, но ты всё ещё человек. Может, ты и не должен его прощать. Может, не все этого заслуживают.       Дыхание Джонатана грело ему шею, на коже скапливалась влага. Юноша сдавленно хмыкнул. — Почему не все? Ты ведь сам сказал про бессмертную душу…       Роберт цокнул языком, но продолжил водить ладонью по мягким волосам. — Слушай вот что. Я много где побывал, много что видел, и ещё больше пережил. Вот, к примеру, ездил я когда-то в Синил, что в Бессарабии. Запала мне в душу одна казнь — убийцу детей гагаузских на главной площади повесили. Я казней-то в жизни много видел, не впервой. Но та, именно та, мне почему-то запомнилась сильнее остальных, — Роберт вёл свой рассказ, и Джонатан приподнялся, чтобы взглянуть на Спидвагона, чуть открыв рот. — Когда приговорённого возводили на эшафот, он так рвался, всю душу чуть ли тогда не испустил — всё кричал, просил священника помолиться за него. «Ещё немного, святой отец, ещё чуть-чуть!» — кричал он, когда его уже к табуретке подводили. Все кричал, что недостаточно за него помолились, просил крест поцеловать.       Джонатан заворожённо, будто в трансе, слушал его и не мог отвести глаз от его лица. — Думал, что вот этими вот молитвами он душу свою спасёт. Что все его преступления лишь крестом искупить можно, да ещё так неискренне кричал, что уши резало, — Роберт усмехнулся, опустил взгляд в пол, затем посмотрел на ДжоДжо. — Как думаешь, замолил он свои грехи-то, а? Этакой-то индульгенцией?       Джонатан нахмурился, сожаление проступило в его глазах. Он уже будто бы жалел в своих мыслях человека, которого никогда в жизни своей не видел. — Не мне решать, мог он молиться, или нет. И можно ли ему искупить грехи, тоже не мое решение. Но я все-таки думаю, что каждый имеет право на прощение. Я, может, многого не знаю, и неопытнее тебя буду, но есть же добродетели. Жалость, прощение…       Джонатан взглянул на Спидвагона исподлобья, со сведенными к переносице бровями, и посмотрел так жалостливо, виновато, будто боясь, что Роберт начнёт на него ругаться. — Что же ты за человек такой, ДжоДжо?.. — Спидвагон засмеялся себе в ладонь, его глаза сложились в щелки, морщинки поползли к вискам. — Значит ты полагаешь, что любой мерзавец заслуживает прощения, так? Что, даже убийцы и насильники?       Джонатан мгновенно опешил и посмотрел вниз. Этот громадный человек вновь весь сжался, будто уменьшился в размерах и стал занимать меньше пространства. — Я просто думаю, что лицемерно выказывать сочувствие одному и обделять им другого. — А что до Дио? Его ты тоже жалеть станешь? — начал напирать Спидвагон тоном и движениями.       Он наклонился ближе к Джостару, опустив локти на колени. Было видно, что Роберт застаёт его врасплох всё сильнее, и Джонатан терялся, не зная, как ответить. — Зачем ты это делаешь? — вдруг прошептал Джонатан, и Роберт тут же одёрнул себя, — ты ведь знаешь, какие узы связывают меня с Дио. Или тебе нравится потешаться надо мной?       Джостар прятал взгляд, его глаза снова стали мокрыми, а губы сжались в нить. Он выглядел ужасно расстроенным, даже обиженным и разочарованным. Всё его существо выказывало боль утраты. Спидвагон вдруг соскочил со скамьи и сел перед Джонатаном, рьяно хватая его за руки. Он не был уверен, правда ли это, а может только кажется ему, как слёзы начали собираться у ДжоДжо на веках. — Молю, прости. Сказал не подумавши. Гордость за язык потянула, — он прижал чужую ладонь к своему лбу, точно прихожанин священнику. — Но хоть убей, а не пойму. Не пойму я, как ты прощаешь его раз за разом. Твое сердце слишком велико, Джонатан, но не каждый заслуживает прощения, как же ты не понимаешь!       Джостар отвернул голову, и Спидвагон ещё раз прижал его руку к своему лбу. Он зашипел, его горло заболело. — Тот убийца, что с Бессарабии, может и не заслуживал прощения, понимаешь ты или нет?! Сколько бы он не молился, сколько бы не причащался, — Роберт вновь поцеловал ему руку, сжал в руках его пальцы. — Он делал это только чтобы его в простили, да в рай пустили, а о Боге раньше даже и не помышлял… — Откуда ты знаешь, что не помышлял? Что ты, при жизни с ним был знаком? — воскликнул Джонатана, подняв голову, и Роберт болезненно застонал. — Не был, но я людей хорошо чувствую. И точно тебе говорю, что убийца детей о Боге не думает. И я не думал, — он несколько раз поцеловал Джонатану запястье. — Думал только, что, как собака вшивая, на улице и помру. Я столько в жизни своей натворил, что услышишь — волосы дыбом встанут. Я потому тебе не скажу, чтобы ты обо мне хуже, чем сейчас не думал. — Да могу ли я о тебе плохо думать? Что прошлое — в прошлом. — Это ты сейчас так считаешь, потому что не знаешь обо мне ничего. — Может и не знаю. Да только никогда, никогда у меня не было такого друга, — Джонатан смотрел на него, признательно и доверительно. — И ты даже не представляешь, как я благодарен тебе. — А это ещё хуже, ДжоДжо. У тебя ведь и друзей никогда не было, да?       Джонатан с грустью улыбнулся. — Так уж вышло. Дио не позволял мне иметь друзей. Сначала… А после я уже не представлял, как говорить с мужчинами, как подходить к женщинам. Это ведь такая тонкая наука — разговоры. Без опыта — смех, да и только.       Нос Спидвагона дёрнулся от отвращения, верхняя губа тоже. — Что ты говоришь? Не позволял… — Роберт сжал руку в кулак так сильно, что та задрожала от напряжения. — Этот ублюдок, кем он себя возомнил. Неужели ты всё ещё веришь, что он заслуживает прощения? Он отнял у тебя свободу, твоё человеческое право на общение, на окружение. Будь он здесь, я бы оторвал ему руки, сломал бы череп… — Прекрати, прошу тебя, — Джонатан взял друга за плечо и наклонился ближе, отчего Роберт удивлённо вскинул брови. — Ничего уже не поделать. И прошлого изменить нельзя. Можно лишь жить дальше. Да и к тому же…       Джостар отвёл взгляд в сторону, словно стыдясь этого, но Спидвагон успел заметить огонёк решимости в его светлых глазах. — Это моя участь. Решить это, — он, будто не замечая друга, начал сжимать его плечи пальцами, — убить Дио. Это моя обязанность, мой долг. Перед миром, перед Эриной. Перед отцом.       Спидвагон сдавленно выдохнул, ощущая, как пальцы Джонатана с силой сжимают его мышцы, придавливают его к полу. — ДжоДжо… — Мои слова недостойны джентльмена, а мои действия и вовсе заслуживают наказания, но эта боль, эти страдания, что я чувствовал на протяжение всей моей жизни… Он забрал у меня солнечный свет, украл мою юность. Бессовестно, без сомнений, будто он имел на это право, — брови мужчины сломались в выражении остервенения, — тогда и у меня есть право. Забрать его свет. Благо, он не любит никого, кроме себя, и его никто не любит. Я не причиню никому боль. За мою украденную жизнь…       Спидвагон вцепился в его руки, приблизился вплотную. — Я не позволю, — проскрипел он сквозь зубы, боль пронзала его плечи, рассекая мышцы, — не позволю ему приблизиться к тебе. Никогда… Я положу на это свою жизнь, я клянусь тебе. — Тогда я не смогу убить его, — сказал Джонатан тише, успокаиваясь, таким будничным тоном, что это на самом деле испугало Роберта. — Я должен. Иначе всё было зря. Иначе я никогда не буду отомщён. Это так гадко, так эгоистично, но я так хочу позволить себе эти чувства… Впервые в жизни, я хочу позаботиться о себе.       Роберт с трудом проглотил слону. — Я ненавижу его ещё больше твоего, ДжоДжо, уж будь уверен. — Это просто смешно, — ухмыльнулся Джостар. — Не может такого быть. — С чего бы не может? Очень даже может, — Спидвагон развёл руками. — Ты рос с ним под одной крышей с малолетства. У тебя доброе сердце, ты жалеешь всех и каждого. Из-за всех тех моментов, что вы разделили, ты всё же сочувствуешь ему. Не скрывай, я это ясно вижу. Что бы он ни сделал, что бы ни сказал, в твоей душе всегда будет та самая капля жалости, а значит, что не все твоё сердце полно ярости, хоть и почти всё. У меня же нет причин его жалеть. Я увидел его впервые всего каких-то пару месяцев назад, и в моих глазах он ничто иное, как ничтожество, мерзость. Он не вызывает у меня сочувствия своим дрянным спектаклем, и я не так милостив и добр, как ты, ДжоДжо. А потому я ненавижу его всем своим существом, и всё мое сердце заполнено гневом, без остатка. Ты не найдёшь во мне той капли сострадания, что есть в тебе, а потому я ненавижу его сильнее.       Он видел, как что-то внутри Джонатана меняется. Как он обдумывает его слова. Роберт положил ладони Джостару на колени. — Послушай меня, ДжоДжо, за свою жизнь я знал много людей, так много, сколько ты не встречал. Может, больше, чем их в самом Лондоне. И многие из них самые настоящие ублюдки — убийцы, лжецы и клеветники. Я и сам не святой, но люди, пользующиеся слабыми для своей выгоды, или обирающие бедняков, мне омерзительны. Особенно высшее сословие и буржуазия, ох, сколько же голов помутили деньги. Золотые слитки, ассигнации и монеты, ты не представляешь, что они могут сделать с людьми. А они меняют их до неузнаваемости. И всё же я могу понять — не оправдать, но понять, почему они это делают. Жажда наживы, жадность, алчность, всё это не новость. Но вот он — жалкое подобие человека — он злобен в своей чёрной душе. Страдания людей приносят ему радость, он наслаждается этим. И это тоже не впервой для меня, Джонатан, но даже самые отмороженные сволочи, с которыми я был знаком до встречи с Дио Брандо, не позволили бы себе покуситься на сам мир, само наше существование.       Джонатан закрыл глаза. Открыл глаза, вновь закрыл его и закивал. Как бы он, сам того не понимая, из своего благочестия ни пытался дать оправдания сводному брату, он не мог оставаться слепцом вечно. Джонатан не был глупцом, он давно это осознал, но боялся признаться. — Я понимаю. Понимаю, что ты говоришь, — тихо ответил он, хватка его рук ослабла, и Спидвагон облегчённо выдохнул. — Тебе предстоит многое узнать о мире, о жизни, — докончил Роберт, поднимаясь на ноги и разминая сдавленные плечи. — Нет белого, нет чёрного, но Дио Брандо тёмен настолько, насколько это возможно. Если ты не можешь его простить, то не нужно изводить себя попытками. Я и сам полагаю, что кто-то обделит меня милостью прощения, и я не стану давить. Какие-то мои поступки точно его не заслуживают.       Он стал собираться, взял в руки вязаный жилет, встряхнул его в воздухе. Хотел было надеть, как кресло позади него заскрипело. Огонь в камине затрепетал, вытянулся столбом и залёг. Джонатан встал позади него, Роберт чувствовал на себе его озабоченный взгляд. — Такова жизнь, ты так полагаешь? Я не могу простить Дио, а ты — себя, — произнёс он, и у Роберта отняло дыхание.       Временами ДжоДжо показывал не присущую его возрасту мудрость, и в такие моменты Роберт чувствовал себя дураком, но не мог не ощущать, как этот мальчишка влияет на него. Он спешно натянул жилет на полурасстёгнутую рубаху. — Всё гораздо сложнее, ДжоДжо, — ответил Спидвагон сбившимся голосом, и Джонатан позади него усмехнулся. — Разве? Если бы ты внимательно слушал, то понял бы, что не Дио мне нужно простить. Его грехи останутся до Суда Божьего, а мне предстоит забота о собственных. Я ведь не ребёнок, чтобы не знать, что Дио натворил. Мне нужно простить в первую очередь себя, — продолжил он спокойно, гладко, и легко коснулся пальцами руки Роберта. — А если смогу я, то и ты попробуй.       Спидвагон вздрогнул от касания, от тепла чужого тела сзади себя. Когда же он взял свой пиджак, Джонатан осторожно положил на него ладонь и, немного помедля, забрал его из податливых рук Роберта. Тот обернулся к нему с недоумением во взгляде. Джонатан взял его за предплечье, свободной рукой положив пиджак на столик между креслами. Наклонил голову к нему, несколькими пальцами коснулся края жилета. — Не корить себя за прошлое, — закончил Джонатан, посмотрев на Роберта с таким доверием, что тот едва не подавился слюной. — Мы с тобой разные. Ты и я, ДжоДжо, мы совсем не одинаковы, — бессильно возразил Спидвагон, глядя Джостару в глаза. — Я вышел из терний. Из бурьянов, ломаных деревьев. А ты? Ты вышел из вешней рощи.       Джонатан улыбнулся. Спидвагон ощутил, как внутри него загорелось солнце. — Я тоже читал эту книгу, и знаешь, что я скажу тебе? — он взял его лицо в руки, погладил большими пальцами по щекам, вдоль шрама. — Лети. Раскрой крылья и лети. Ты разве не слышишь, как небеса взывают к тебе?       Он прижался своими горячими губами к его лбу, и слюна с трудом прошлась у Роберта по глотке. Он ощутил спокойствие. Нежность. Любовь. — И никогда не оборачивайся назад, — тихо добавил ДжоДжо ему в макушку, когда он обнял его и прижал к себе.       Роберт расслабился в его объятьях. Вздохнул легче. Ночь на дворе казалось угрожающей. Здесь, внутри, с Джонатаном, ему хотелось жить. Снять свой жилет, вновь остаться в одной рубашке, чувствовать, как чужая ладонь касается его груди. Видеть свет из камина, который обрамляет фигуру Джонатана. ДжоДжо не хотел, чтобы он уходил, хотел, чтобы он остался в свободной комнате. Роберту показалось, что он задохнётся, если сейчас выйдет из этой квартиры.