Шанс

— Володя, давай сбежим. Эхом отозвались слова в голове, несмевшей раньше и подумать ослушаться бабушку. Страшно, но интересно. Интересно, вместе с золотисто-обычным мальчиком уехать далеко, а может быть в Москву, он точно не представлял. — давай. — сегодня вечером, с велосипедами на этом месте. Вечером, накрыв пледом игрушки, будто он спит, Володя спустился вниз по верёвке из простыней, угнав папин велосипед из каморки при подъезде. Подъехал Серёжа. — как ловко мы всех обманули! Как ласково ты прижимаешь ладони к рулю… Стиснем зубы, нахмурив брови! Мы с тобой, — не упустим шанс! — неужели никто не ловит и не ищет нас? Готовы ломать преграды! Но… За нами погони нет. — не заметили или рады, что нас больше нет. По пустынной заброшенной трассе, по которой никто не ездит, на которой колени обдираются о бурьян, и другую сорную траву, едут два совсем ещё мальчика, им по одинадцать, Серёжа хотел сбежать из дома, Володя хотел с Серёжей. Неважно куда, главное вместе. Фонарики на корзинках тускло освещали дорогу, еле прорываясь сквозь туман. Утро. Где то дома остывают тарелки с борщом, а мы на лавке у крайней заправки в Есенинский атлас втыкаем цветные булавки, он скажет: — ведь в мире есть что то ещё! А как потом их поймал папа Володи, они ещё то и из города не выехали! А как потом он Серёжу у себя прятал, спасая от порки и криков домашних. Как укрывали они друг друга от всего на свете! Как перечитывали потрёпанный атлас, с булавками в Италии, Франции, Германии, Японии и зачем то где то в Архангельске. «Нам в Архангельск зачем, когда отметили мы страны намного больше, чем город, но Серёжа сказал — там красиво, а Есенин прав всегда». Такой уж негласный закон их дуэта. Вот им по двадцать. С серьезным видом держит Владимир Владимирович портфель, с серьезным видом пьёт Серёжа. Да только во Владимире Владимировиче с портфелем, Серёжа, какой бы ни был, узнает Володю, который хорошо катался на велосипеде. И у которого были цветные булавки. Так всё у Есенина по детски осталось, а Маяковский и забыл его вовсе и детство забыл, вместе с ним. Да что там, детством его — весёлым и беззаботным был сам голубоглазый друг. Был и был, звонит иногда, когда пьяный, а так, тоже общаться не лезет. Вот так вот, разбежались по углам, а всё одно! Оба стихи пишут, один другого вспоминает, а звонить не звонят. Один хрен — Есенин, когда напьётся. И не знает ещё Володя, что брызгами крови разлетятся по комнате строки о том, что в пролёт не бросится, да не выпьет яда. И не знает ещё Серёжа о том, что чёрный человек за руку на табуретку подведёт. А пока, пускай живут. Живут и мучаются, а может быть один звонок Володи и Серёжа бы из петли на минутку вылез, может быть один Серёжин приход, на который Володя бы револьвер откинул в сторону, но этого не будет. Потому что они бояться. Серёжа — презрения, Володя — Серёжу и с этим они справиться не смогут никак, их похоронят на разных кладбищах.