Моя сладость

Замок жил своей жизнью. Попов, пробывший в нём неделю, был ввергнут в состояние величайшей настороженности каждым шорохом и мягчайшим шепотком ветра. Древние аналоги анфилад в этом месте кишели призрачными видениями, мелькавшими в зеркалах и ускользающими, стоило на них взглянуть. То и дело вечерами, когда его вели с ужина, среди мраморных балясин мелькал синий огонёк дьявола или на стену падала тень от чёртового хвостика. Однако больше всего Попова пугал хозяин замка — Антон Шастун, по приказу которого музыкант приехал в самое сердце страны и едва продрался на карете через лесную толщу и завешенные лианами, крошащиеся мосты. Хозяин этот был сам, как призрак, смертельно бледен, и то и дело в красном огне свечей блестели его заострённые зубы. Конечно, не клыки, успокаивал себя Арсений ночами, когда сплетение теней не давало покоя, а эхо коридоров разносило цокот каблуков так, словно там, за дверью, его поджидает сам граф, изголодавшийся по свежей крови. Слухи о вампирах расползались по округе уже давно, и теперь Арсений корил себя за глухость к их отчаянным предостережениям — какое-то жуткое предчувствие залегло у него в груди. Окажись Антон вампиром, Попов бы даже ни капли не удивился. Шастун не брал при нём в рот ни кусочка, никогда не вставал в поле зрения зеркал, а в прошлую ночь Арсений с ужасом обнаружил, что пропал его крестик, деревянная иконка и даже вышитое на кармане сюртука распятие выжгли в уголь. Этой ночью, Арсений точно знал, что бежать ему теперь некуда — на закате, кровью алевшем в тюремное окошко его покоев, блеснула колёсами и пропала на дороге его карета. Своих граф не держал, в этом Попов уверился три дня назад, когда случайно забрёл в конюшни. Те были чисты от сена, пахли кошеной травой, дождём и паутиной, но не содержали ни единого коня. У Арсения отняли веру, защиту, и теперь Антон вознамерился отнять и его жизнь тоже — вот бьют жуткими курантами каблуки хозяина под дверью. Отбили полночь и затихли. Золотую линию света под дверью разбила тень. Покои Арсения почти пусты — только кровать под гнетущим навесом лепнины, рваный портьер, как тюремные створки, да запертый платяной шкаф и окно-бойница, льющее в комнату блёклый лунный свет, смешанный с летней пылью. Заслышав мягкий стук, Попов вскакивает и пятится к окну. — Могу я войти, Арсений? — слышится по ту сторону двери. Поговаривают, вампиры не смеют входить без разрешения... Арсений решает, что лучше умереть теперь, чем растягивать свою участь болезненным голодом и темничным заточением. — Входите, граф, — он прислоняется спиною к камню, и окно у его плеча сыпет серебром на красивое лицо показавшегося в дверях Шастуна, — и покончим с этим поскорее. — С чем? — Антон улыбается, и, теперь отчётливо, вспыхивают острия клыков. Рука Попова на воротнике вздрагивает. — Пейте мою кровь, если угодно, но — прошу — сжальтесь и не растягивайте моего страдания. — Вы думаете, я просто хочу вашей жизни? — граф облачён в красно-черный сюртук, и Арсений отстранённо думает, что его крови не будет на нем заметно. Антон с улыбкой приближается и опускает холодную руку ему на плечо, вжимая его в стену. — Какая глупость, мой дорогой Арсений. Какая бы это была глупая растрата. — Что же тогда вы хотите сделать со мной? — Попова пробивает холодным потом. Вместо ответа, Шастун издает мягкий смешок, и пальцы его отодвигают обмякшую руку Арсения от воротника, развязывают узелок жабо и обнажают под платком бледную кожу шеи. На ней отчаянно бьется венка, и граф усмехается вновь, обвивая её пальцами, силой отделяя Попова от стены. Тот подчиняется и вскоре чувствует под собой приятную прохладу простыней. Где-то в стороне тонко скрипит ключ в замке, и веет вдруг темничной тиной — Антон отворяет шкаф, в котором что-то звенит. Арсений слабо отползает к изголовью, когда сверкают, как змеи серой чешуёй, иссиня-чёрные кандалы в тальковых пальцах графа. Попов рвётся, но против каменной силы вампира человек ничтожно слаб — откуда-то на стене у изголовья появляется крюк, а кандалы, по-змеиному его обвивши, стальной хваткой ловят его запястья. — Тихо, сладость моя, тихо, — шепчет граф сам, аки змей и кладет невесомую руку ему на грудь. — Я не стану тебя убивать, уж не бойся. У меня на тебя более интересные планы. — Герр Антон, — начинает Попов, но холодная рука теперь у него на губах, а губы графа — на его шее. Два острия ложатся на кожу, и Арсений дёргается, что-то мычит в руку Шастуну. Тот снова усмехается. Клыки погружаются под кожу. Арсения пьют, как бокал сахарного вина, как редчайшую сладость — медленно, с упоением смакуя. Только когда перед глазами у него начинает темнеть, граф отрывается от трапезы и, слизнув последние капли с пары ранок, поднимает голову от его шеи. — Невероятно, Арсений, — тянет он, утирая алые губы тыльной стороной ладони. Румянец жизни возвращается в его щёки, и отступает полумёртвая бледность. Попов снова тщетно рвётся из его рук, отчего цепи заходятся насмешливым звоном. — Тише же ты, моя сладость, — улыбается Антон, тянется к портьерам — те скрежещут на петлях и отрезают лунный свет, погружая всё в непроницаемую тьму. Рука давно пропала с губ Арсения, но тот не может вымолвить ни слова — особенно, когда ловкие пальцы оказываются вдруг на поясе кюлот, на коже живота, на боках, на... Боже! — Я же сказал, сладость, — бархатно мурлычет граф и заливается смехом от попыток пойманного им лакомства избежать своей судьбы, — у меня на тебя очень интересные планы...