И к солнцу взлетит.

— Я слышала, что это больно, — тихо пробормотала невысокая полная дама, напоминающая всех офисных работниц сразу: серые, немного навыкате глаза — от бухгалтерии, маленькие розовые ушки от кадров, подрагивающая нижняя губа от архива. Дитя нелегкой офисной работы. — Больно, но быстро. Женщина нервно теребила в пухлых руках ядовито-розовую сумочку, даже не смотря в его сторону. В белой, немного потертой приемной офиса «Каландрий» их было двое. Син в черном, будто паук в углу, и яркое дрожание розового напротив. Он промолчал, делая вид, что в десятый раз изучает каталог, потому что ответа от него не требовалось. — Мне кажется, скоро должны вызвать. Тот мужчина уже довольно давно зашел… На него ведь даже не взглянули. Некоторое время тишина между ними натягивалась как паутина, как вязкая невидимая нить. Шелест листов засаленного каталога заставили Сина поморщиться: звуки причиняли ему почти физическую боль. Дверная ручка повернулась, и они оба невольно вздрогнули. Из-за двери просочилась (Син бы не смог подобрать другого слова) очень худая и высокая секретарша, состоящая сплошь из ребер, локтей и шейных позвонков. Ее высокая прическа была завязана так туго, что вытягивала и без того продолговатое акулье лицо наверх. — Анкеты заполнили? — бархатным контральто спросила она, и пухлая дама бросилась Сину наперерез, роняя по дороге сумочку и потрясая мелко исписанным с двух сторон листком. На анкету Сина, который, встал и неторопливо протянул ее так, что ей пришлось проделать серию замысловатых скольжений коленями и лодыжками в узкой юбке-карандаше, секретарша взглянула скептически. — На север и вниз, милая, проходите, — сказала секретарша пухлой даме. — Ой! — она снова чуть было не выронила свою сумочку. — М-мне т-туда? — переспросила она, указывая на единственную дверь. — Туда-туда, — немного устало подтвердила секретарша. — Спасибо! — дама просияла и выскочила за дверь так быстро, что у Сина разболелась голова от контраста розового на белом. — Так-так-так, — секретарша изогнула бровь, рассматривая анкету Сина так и эдак, глянула ее на свет, посмотрела вверх ногами, но больше одного слова, которое он размашисто нацарапал в первой графе, ничего не появилось. — Идите за мной. Вы — большая ценность, не так ли? По обе стороны коридора тянулись закрытые двери в десятки кабинетов. Обычный офисный шум: монотонные телефонные разговоры, шипение кофе-машины, ворчание ксерокса звучали приглушенно, будто из-под воды. Син шел за плывущей костистой секретаршей прямо к закрытой дубовой пасти кабинета Главного Врача. Дверь распахнула пасть, пропуская Сина вперед, а секретарша застыла возле своего стола, опутанного клубком проводов причудливых телефонных аппаратов. Факсы строчили сообщение за сообщением. — Идите! Надо только подпись поставить, — секретарша махнула рукой в сторону двери-пасти, и на мгновение на ее акульем лице промелькнула улыбка. Син вдруг растерял былую уверенность, чувствуя себя нелепым грязным пятном на белом паркете. Но убегать было как-то несолидно, по-детски что ли. Он уже давно решил, что пора взглянуть в лицо своему страху. За дверью его встретил тяжелый стол, заваленный отчетами на резолюцию, и пустой неудобный стул. На спинке сидела огромная жирная ворона. Перебирая острыми когтями, она хрипло покаркивала и прядала крыльями, рассматривая Сина то одним глазом, то другим. Подождав немного для приличия, Син осмотрелся, но в кабинете кроме них с вороной никого не было. Стула для посетителей не предусматривалось, поэтому Син недовольно обошел стол, дерзко дернул стул на себя, заставляя ворону недовольно захлопать крыльями, и сел. Ворона тут же начала больно кусать его за ухо и хватать за волосы, но Син только отмахнулся, потому что последней лежала на столе его анкета. Рассмеявшись, он повертел ее, взял из ровного ряда одинаковых ручек одну и размашисто подписался за Главного Врача прямо под своим полным именем. В тот же миг он поднялся и распахнул единственную дверь. Холодный ветер ворвался в кабинет, заполняя его легкие хвоей и сырым деревом. Клочья тумана заполнили кабинет. Ворона перестала терзать его ухо и перебралась на плечо, больно впиваясь для равновесия когтями. Син вздохнул и вошел в туман. Молочная сырость окружала его так плотно, что он на расстоянии руки не видел деревья и, если бы не сердитое карканье вороны в ухо, указывающей, куда повернуть, непременно натыкался бы на стволы. Лес был уродлив. Обгоревший, обглоданный какими-то лишайниками и плесенью, он расползался по оврагам, словно муравьи из развороченного муравейника, но в тумане Сину было странно спокойно. Он окутывал как одеяло, как кокон, как материнские объятия. Тело с каждым вдохом сырости становилось легче, все пернатее, все более знакомым. Острая боль пришла чуть позже, когда начали проклевываться перья и перестраиваться кости, когда в челюсти проросли новые острые зубы. Наконец, Син вышел к морю и смог развернуть белоснежные крылья во всю мощь. Боль утихала: все так, так и говорила пухлая леди, которая ушла на север и вниз. За туманом, где-то на той стороне ласково помаргивал маяк, указывая путь домой. Син изогнул длинную шею, взмахнул крыльями, взметая туман, и взмыл в небо, прямо к рассветному небу, забирая из леса сырость и темноту. Ворона села на ближайшую ветку, почистила перышки и хрипло рассмеялась. На ветке распустились почки.