Власть

Он поставил на колени второго предвестника Фатуи. Нет. Второй сам опустился на колени пред ним. Дотторе сверкал кровью глаз из-под спутанных прядей, упавших на лицо, позволял так с собой обращаться. Всё ради одного. Единственного. Кому расскажешь — в жизнь не поверят. А Панталоне усаживался в большое кресло, в чужое кресло. Бархатное, чёрное. Вытягивал стройные ноги, упирался лакированной туфлёй в оголённую грудь. Обнажал ухмылку дерзкую, змеиную, губы облизывал в предвкушении. Всё тело поджималось от наслаждения доминации. Это оказывается так приятно. Доктор, опущенный и униженный, совершенно так не выглядел. Годы власти не пропьёшь, если достойного короля связать, он сохранит осанку, не склонит головы. Дотторе был достойным. Банкир усмехался про себя — в его духе окучить королевскую особу, заставить влюбиться в себя. Острейшее беззаконье. А он бы смеялся громче всех, сажая на трон незаконнорождённых сыновей — помесь двух ядов, выточивших тело в изящный клинок. Красоты в нём и правда не занимать, но обожали не за это, нет. Дотторе упивался чужой распущенностью, тем что только он имел честь ублажать этого ублюдка, вырывать из груди тончайшие стоны и забывать про совесть, прошлые договорённости. Делал всегда так, как считал нужным. Крошилась эмаль зубов — сумасшедший учёный никогда не промахивался. Меткий. Меткий в дартсе и в управлении автоматонами. Тварь талантливая — считал Панталоне, не зная. Усмехался с себя прошлого, пропуская кудряшки сквозь пальцы. Как забавно получалось: чудовище мирно сопело ему в живот, не собираясь оправдываться и дальше. Стоило поменять систему наказаний. Он не прогадал, щёлкая пряжкой ошейника на чужой шее. Длинная металлическая цепь вилась по тонким пальцам, слушалась. А верёвки жёсткие и Дотторе жалуется, но получает лишь ухмылку:«Ослаблял ли ты узлы, когда я просил, напомни». Наблюдать за смирением было лучшей наградой после рабочего дня. Закатывал рукава водолазки, кольца летели звоном монет на поднос. Он наслаждался зрелищем любовника в тонких кожаных ремешках. — Тебе идёт, — усмешка злорадная, док почти рычит на него, но специально мышцы напрягает, хвастается. — А тебе идёт кляп, мой дорогой Панталоне, — его оскал такой притягательный. Любопытно, могут ли эти зубки перегрызть кости. «Несомненно», — сам себе отвечает. — Придержи язык, он тебе сегодня понадобится, — наконец ладонь накрывает голову, цепь натягивается, Дотторе морщится от распалённого возбуждения — он не планировал так скоро показывать, как ему нравится. Девятый жмурится от удовольствия, вжимая дока в себя, предвкушая сладкую ночь. За окном метель, каждый согревается, как может, ведь они равны перед стихией. «Хотя бы здесь», — он усмехается уставшим мыслям и сосредотачивается на ощущениях внизу. Дотторе расстёгивает ширинку ртом, так забавно наблюдать, как он сосредоточённо пыхтит, выдавливая пуговицу из объятий ткани, как довольно сверкает глазами, когда получилось, приникает к новому слою губами, целует невесомо, проводит языком, подцепляет край белья зубами и рывком тянет вниз, освобождая плоть. Мозг плавится в печи. Той, что крематорная, той, что прячется по левую дверь от лаборатории. Панталоне не удивится, если попадёт туда, когда второй окончательно поедет сознанием. Он не будет против, примет, как самый закономерный финал отношений, ведь в секции для одного поместятся двое. По-другому и быть не может. «А прах будет развеян по ветру» — банкир хмыкает, качая головой и прилипая взглядом к единственному, о чём сейчас стоит размышлять. Дотторе необычайно старателен без помощи рук. Брюки раздражают его, многократно искусанные и изрядно потрёпанные, глаза к господину поднимаются с самым простым вопросом. Панталоне долго не думает, разуваясь, стягивая лишний предмет одежды, отбрасывая куда-то вдаль. Ему опять придётся покупать новые, как жаль. Предвестник удовлетворённо кивает, удивительно, как он ловчится командовать в таком-то положении. Банкир не успевает развить мысль, по внутренней части бедёр следует череда укусов. — Дотторе! — Я внимательно тебя слушаю, — в уголках губ скопилась слюна, он ёрзает коленями по холодному полу, пытается найти удобное положение, хотя при желании разорвёт, что веревки, что самого Панталоне на части за считанные секунды. — Займись делом, — банкир вздыхает рвано, чуть натягивая цепь, чтобы док вновь приник к нему, к одной конкретной части. — Уже приступаю, — ухмылка, оскал. Каждый год казалось, что вот теперь девятый знает его наизусть, но как же. Новые грани рождались ежесекундно, постоянно изменчивый, он с охотой позволял наблюдать за собой, расспрашивал о получаемых выводах. Для учёного всё было на ладони — он молча слушался, выбрав себе хозяина. Если Панталоне скажет пощадить, ни одна живая душа под фальшивыми небесами не тронет того человека. Весь мир второго давно был у изящных ступней банкира, а он по глупости того даже не замечал, считая себя ведомым. Глупый-глупый предвестник и глупый-глупый предвестник очень глупо любили друг друга. Это не было красивым, не было из сказок. «Привязанность есть страшнейшая зависимость» — говорил ему Дотторе и протягивал часть парной цепочки. Панталоне никогда не снимал её, соглашаясь на скупую сделку, где проигрывали они оба. Ему всё ещё не было жаль, но он старался оплакивать потерянную жену-красавицу. Пока что слёзы выступали, лишь когда док особенно сильно прикусывал нежную кожу у промежности, вылизывал оставленные засосы и скалился так влюблённо, что коленки разъезжались. Банкир забрасывал ступни на крепкие плечи, давил кончиками пальцев на грудные мышцы, залезая порой под ремешки, оттягивая, отпуская с характерным шлепком, облизывался многозначительно — в следующий раз они обязательно сменят позицию. Казалось, что чужой язык был везде, поцелуи оставались мокрыми следами на головке члена, все бёдра искусаны в кровь, Дотторе заглядывался на тонкие лодыжки, но без рук ему было совсем неудобно, а Панталоне так тонко вздыхал, стоило лишь на пару секунд отстраниться. Волосы щекотали мокрую распалённую кожу, девятый вздрагивал от дыхания, одной рукой сжимая подлокотник кресла, второй не отпускал чужой головы. Док приникал к промежности, беря в рот сначала только головку, затем ещё и ещё, пуская за щеку, а Панталоне смотрел сквозь ресницы, жмурился с новой силой — чужие губы расползались в ухмылке. Он умел, был потрясающим даже сейчас, набирая побольше воздуха в грудь и позволяя горлу сжаться вокруг члена. Знал, как это приятно, в ушах гулом разлетались стоны, краткие вскрики. Девятый метался по бархатному креслу, не находя себе места, сжимая ноги так, что казалось вот-вот задушит, а прядки тянул от себя, едва не вырывая с корнем. Дотторе дышал через раз, всерьёз опасаясь задохнуться в мягких объятьях бедёр. Это была бы чудесная смерть. — Дотторе! — в испуге он всегда повторял одно имя, звал в темноте сомкнутых век. Предвестник хмыкал, наращивая темп, стараясь взять глубже, вырвать настоящие крики. А Панталоне кричать умел. Во всё горло, забывая про страх быть услышанным, когда он пьян удовольствием настолько, что может согласиться на всё предложенное, раскрывается, подставляется, разводя ноги без задней мысли о пошлости. Сам он — олицетворение смертного греха, погибели. Дотторе смеялся над богами, не ему бояться их суда. — Я прошу тебя... — никогда не уточнял, что именно хочет, так искренне надеясь, что его поймут с пары слов. А ведь док понимал. Понимал и делал, давая им обоим мучительную передышку. Набирал дыхания побольше, поднимал подбородок выше положенного и ублажал взгляд видом разморённого банкира, который потирал бедро о бедро и тихонько всхлипывал, стимулируя боль от укусов, наливающихся кровью. Было особенное довольство, доводить уважаемого предвестника до такого. До того, когда он терял нить подсчётов, не утихающих в голове, скулил откровенно, всё ещё стесняясь открыто молить. О, то была другая грань. Дотторе обожал её больше жизни, но там и стараться приходилось на славу, правда, усилия стоили результата — маленький стонущий комок в его постели, в обществе наречённый Регратором. — Дотторе! — цепь рванули. «Ох, он снова хочет поиграть в хозяина и слугу», — док скалился, глазами сверкая злобно, но подчинялся, вновь вжимаясь носом в лобковые волосы, почти не морщась от терпкого запаха. Заканчивал парой особенно глубоких движений. Панталоне подобрался весь, чувствуя комок внизу живота, сжал бёдрами любовника намертво, неосознанно заставляя глотать до самой последней капли. Учёный был совсем не против, довольно слизывая выступающие капли с уретры, скользя взглядом к упавшим на грудь очкам. — Я хорошо постарался? — его довольство совершенно отвратительно. — Хорошо... — банкир чешет за ушком невоспитанную псину, едва видит очертания, но уверен в белозубом оскале. — Нужно будет повторить.