Игры времени

Он всегда доверял своему королю, владыке, которому отдал жизнь, душу, сердце, без остатка подарил не только настоящее, но и будущее. Каждое слово заслуживает доверия, нет причин сомневаться в правоте идеального господина. Его воля сильнее закона, его слово острее тысячи клинков. Его свет растекается теплом по телу, как драгоценное масло в ванной, усыпанной лотосовыми лепестками. Его ошибки чудовищны и страшны, его тьма накрывает с головой, его боль ощущается кислым покалыванием на кончике языка и холодным комком у горла. Но вот обещания его — сладкий мед, и как не утонуть в нем тому, кто отчаялся верить и надеяться? — Когда-нибудь… Много чего хочется сказать. Когда? Какие они тогда будут? Зачем им встречаться и что может случиться? Он всегда будет предан своему королю, как в этой жизни, так и в любой другой. Это его сущность и его выбор. Разве не так? — Я буду стараться, мой господин. — Конечно, будешь. Я не сомневаюсь в тебе. Хриплая усмешка, жесткий росчерк брови, всезнающий взгляд того, кто ошибся, но быть собой не перестал — ярким солнцем в небе, способным затмить любое другое светило. Лучи больше не выжигают узоры на песке и на коже, его время вышло. «Если тогда мы перестанем быть собой… смогу ли я любить тебя?» Мысль, за которую стыдно — он будет предан и верен господину всегда. *** В пустыне аль-Хайтаму не слишком нравилось. Жаркие порывы суховея, песок в обуви, одежде, волосах, мерзко хрустящий на зубах после того, как приложился к бурдюку с водой… даже в книге его между страниц затесались песчинки и несколько палочек от перекати-поля. Приходилось вытряхивать и без того хрупкие страницы томика. То ли дело, более привычные и комфортные места в окрестностях Академии. Конечно, о недовольстве своем он не высказывался, лишь мысленно усмехался тому, насколько это забавно. Кто вообще решил, что для переродившихся в новой жизни прежняя останется основополагающей во вкусах, целях, стремлениях и надеждах? Прошлое — ошибки и уроки, настоящее — то, чем ты наделен прямо сейчас, и нет смысла гнаться за тем, что когда-то упустил. Вчера завершилось севшим за горизонт солнцем. Сегодня началось с новым рассветом. Это как уже написанная книга, которую нет смысла перечеркивать и рвать страницы, достаточно написать новую, лучше. Вкусы, взгляды, позиция и даже видовая принадлежность — аль-Хайтам больше не был пустынником, он родился по другую стороны стены Самиэля, и войны его больше не заботили. Власть? Это не настолько важно. Преданность, страсти, красивые женщины? Не столь существенно. Но вот знания… по крайней мере, это оставалось неизменным. Аль-Хайтам помнил все уже очень давно. Когда-то воспоминания хлынули бесконечным потоком, и он охотно их принял, но личность его не изменилась. Аль-Ахмар погиб, стал интересной историей, источником силы и забытых данных. Но аль-Хайтам был жив и мог использовать в своих целях давний опыт. Вот и все. Удивился и заинтересовался он, когда встретил Сайно. То же лицо, тот же огонь в глазах, но… Его преданность принадлежала теперь закону — тому, что он считал верным, и не было на свете личности, которой он служил бы так, как своим непоколебимым принципам. Вместо покорно опущенного взгляда — гордый спокойный холод. Вместо быстрых взглядов украдкой — подозрительно прищуренные глаза. — Нужно быть безумцем, чтобы тебе довериться, аль-Хайтам, — бросал он, не сводя настороженного взгляда, и это вызывало легкую улыбку. Такой контраст и резкая смена личности, казалось бы, но… Сайно доверял. Раз за разом. Обрушиваясь смертоносной молнией, растворяясь в собственной ярости, переворачивающей с ног на голову ту личность, какой знали его близкие. Снова и снова, взгляд Сайно был прикован только к нему одному. Только в его сторону тянулась рука, пусть даже в ней до побелевших костяшек пальцев было сжато копье. Аль-Хайтам так и остался для него исключительным по важности. Та же бронзовая кожа, те же спокойно поджатые губы, та же кроткая, бескомпромиссная уверенность. Время здорово развлекается, но тем интереснее и забавнее сейчас. Сайно ничего не помнил — пока что ему и не нужно. Пусть захлебнется чувствами, не ведая, откуда они взялись. Пусть гадает и не понимает, почему, пусть продолжает тянуть руку — здесь, сейчас, с таким огнем аль-Хайтам совсем не против за нее схватить и притянуть к себе. Сайно обязательно вспомнит. И будет очень любопытно, как изменится его личность, как блеснут его глаза, когда он вспомнит былую преданность, и поймет, кому он клялся в вечной службе и верности. — Ты все еще мне не доверяешь, генерал махаматра? — у аль-Хайтама тихий, вкрадчивый голос, а тон спокойный и уверенный. Тот, кто записывает истории, не больше. Тень от тени Академии. Они находились в общем зале в доме Кандакии, не наедине, но словно были ограждены от всех остальных. Сайно поджал губы, руки сложил на груди. Собранный и настороженный, он смотрел на аль-Хайтама так, словно тот обернулся ядовитой змеей. — Ты сделал куда больше того, за что тебе доверять не стоит, чем наоборот, — последовал ответ. Обмен взглядами, глаза в глаза, аль-Хайтам знал, что Сайно тоже это ощущает. То, что не позволяет ему отойти хоть на шаг. То, что раз за разом притягивает ближе, вынуждая искать себе оправдание. «Ты так хотел найти для себя причину любить меня, и сейчас недоумеваешь, отчего тебя настолько ко мне тянет?» Данное в прошлой жизни обещание? Забытые, задушенные, неоправданные чувства? А может, просто вкусы, ничуть не изменившиеся с тех времен? — И все же ты здесь, — развел руками аль-Хайтам. Сайно взгляд легко выдержал. Ему не было надобности себя сдерживать, он искал силу и обрел ее. Сейчас он свободен и делает шаг вперед лишь потому, что так желает сам. — Должен же кто-то присматривать за тобой. Кто еще настолько же осведомлен о твоей деятельности и изворотливости. — Мило, генерал махаматра. Но я не против, присматривай. Только, пожалуйста, не заглядывай ко мне в комнату поздним вечером. Мало ли чем я могу заниматься после того, как меня целыми днями купают в таком напряженном внимании. На смуглых щеках румянец был едва заметен, но аль-Хайтам разглядел его. И хмыкнул. Сайно ничего не ответил, только буркнул что-то в духе «хватить пороть чушь». Ну да в этом больше и не было нужды.