not anymore

      Лондон в привычном репертуаре: слышны сигналы водителей, которые куда-то спешат, вероятно, проговаривая грязные словечки себе под нос; ветер, так приятно ударяющий в лицо. А ещё чертовски много огней и фонарей, от которых начинало рябить перед глазами.       Кроули нахмурился и выдохнул плотный клубок дыма. Если бы он хоть что-то сейчас чувствовал, то уже начал загибаться от пожирающей изнутри боли. Физическая боль, в отличие от моральной — проходит быстрее. Сейчас он стоит на балконе больницы и чувствует приятную прохладу. Может и не приятную. Ему абсолютно всё равно.       Можно сказать, что это лучший момент за всю его жизнь. Он не испытывает боли от невзаимных чувств, он не чувствует тревоги и вечного страха, который, казалось, будет сопровождать его до конца жизни. Единственное, что сейчас немного тревожило Кроули — это боль в голове и слабая тошнота, но это не было тем, что портило бы столь прекрасный вечер. Ему в кои-то веки спокойно.       пусто.       Мелькало в голове, но Кроули лишь в очередной раз вдыхал едкий табачный дым.       Азирафаэль много раз просил Кроули бросить. Настолько, что то, как он это говорил уже было настолько четко запомнено, что Кроули мог это воспроизвести с невероятной точностью. Но прожил ли Азирафаэль то, что довелось Кроули? И если сейчас этот мудак придет сюда и скажет эту фразу вновь: Кроули даже не психанет. Он не знает, что сделает. Кроули одновременно испытывал обиду и ярость по отношению к Азирафаэлю, но с другой стороны… было плевать. Настолько, что Кроули старался не думать об этом. Это немного пугало.       Обстоятельства при которых он попал в больницу многие назвали бы странными, но, по сути — Кроули проебался. Даже не Кроули, а скорее его нервная система. Он сорвался так, как никогда не срывался. У Кроули всегда были проблемы с агрессией, но не до такой же степени, да? Он помнил мало и отрывками, и всё же этого хватало, чтобы сделать определенные выводы. Они заключались в том, что:       Азирафаэлю всегда было плевать на Кроули.       Кроули лишь жалкий пёс, бегающий за тем, кому на него плевать.       На этом всё.       Кроули был до ужаса спокоен, но руки, что были покрыты бинтами полностью, дрожали так, что Кроули боялся выронить сигарету с девятого этажа. Он чувствовал себя мумией, восставшей из могилы — иначе этот беспредел назвать нельзя. Его руки от локтей до ладоней (включительно) были покрыты приличным слоем бинтов, так же как и небольшая часть шеи. А ещё были в кровь избиты костяшки — единственное, что было объяснимо.       Вспоминать, что конкретно было тогда — Кроули не хотел. Он не боялся флешбеков, боли. Он просто не хотел.       «— как ты не поймешь? мы не можем быть вместе. я тебя никогда не любил. ты мне мерзок, понимаешь?»       и всё же фраза мелькала в голове, это не было обидно или больно. Это было мерзко и неправильно. А ещё подло. Спустя столько лет общения просто сказать это?       мерзок? тогда нахер продолжал общаться? нахера тебе моя помощь?       думал Кроули, поморщив нос. Начинало холодать.       Кроули потушил сигарету о пепельницу и оставил ту там же, заходя обратно в палату. Повезло тем, что у него была своя палата, отчего чувствовал себя комфортнее. Но даже это не спасало от давящей атмосферы больницы, хоть тут всё было в современных технологиях и стильном ремонте — факт того, что это больница не пропадал. Запах спирта (медицинского, другому Кроули был бы только рад), который уже въелся в легкие сильнее табачного дыма, раздражал неимоверно, из-за чего Кроули проводил бóльшую часть времени на балконе.       В дверь постучались.       только бы не Азирафаэль.       — Мистер Кроули, к Вам посетитель, — сказала медсестра, заходя в палату.       — Скажи, что я умер, — сказал Кроули в пол голоса, раздраженно фыркнув.       — Боюсь, так нельзя. Мистер Азирафаэль Фелл сейчас зайдет.       ну, в данный момент это был не Азирафаэль. правильно строй свои желания, мудак.              Последнее, что сейчас хотел Кроули — это увидеть Азирафаэля.       Того, кого он некогда любил и боготворил.       Того, кто заставил возненавидеть весь мир.       Дверь аккуратно открылась, в неё прошел мужчина средних лет, на нём было бежевое пальто, и такой же брючный костюм вместе с рубашкой. И, конечно же, эта чертова бабочка в клетку. Было ощущение, что он сейчас лопнет от напряжения. Он был словно натянутой ниткой, которую, если коснуться, легко порвать. Кроули было интересно, каково это: сделать с ним то, что пришлось испытать самому.       Чужие глаза были красные и опухшие.       Он не спал? Вот забава.       — Кроули, дорогой, я… — он попытался начать, но Кроули лишь захватил остатки сигарет и ушел на балкон.       Лондон расслаблял и успокаивал. Кроули не был напряжен, но не хотел быть с Азирафаэлем в одной комнате. Если он пришел извиняться и объясняться, то может валить подальше. Кроули ему мерзок же, в конце концов.       Кроули старался разглядеть хоть что-то, что зацепит его взгляд, но ничего. Всё было одинаковым. Всё, что он видит каждый день. Абсолютно ничего, блять, интересного. Мигалки, сигналы, звук мотора — Лондон, в котором Кроули прожил всю жизнь. Лондон, который привлекает лишь первые несколько лет.       Сзади послышались звуки, а в следствие Азирафаэль встал рядом, опираясь на перила. Он несколько минут мялся, а потом вновь попытался начать разговор.       — Дорогой…       — Кроули.       — Хорошо, Кроули. Я сказал то, что не должен был, я…       — Ты пришел извиняться и просить прощения? А мне это надо? — раздраженно процедил Кроули.       — Я хочу объясниться.       — Проваливай.       Азирафаэль замер и сглотнул, после чего нерешительным движением накрыл руку Кроули своей, чувствуя лишь бинты. Кроули никак не отреагировал: не убрал руку, не переплел пальцы. Он просто выкинул сигарету.       — Я люблю тебя, — негромко произнес Азирафаэль.       — Почему ты не сказал мне это, когда я был жив? — с истеричным смехом ответил Кроули, закуривая последнюю сигарету из пачки.       Фелл поднял удивленный взгляд, на что Кроули продолжил:       — Вчера ты убил меня. Вчера я понял твоё отношение ко мне. И мне больше ничего не требуется, — Кроули говорил до ужаса холодно и спокойно, отчего Азирафаэль даже перестал дышать, — мне теперь плевать, слышишь? Скажи ещё раз, что любишь меня и…       Кроули не успевает договорить.       — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Ялюблютебя.       — И я ничего не испытаю. Конец, Азирафаэль. Раньше я считал, что если весь мир тебя возненавидит, то я буду с тобой. А теперь, знаешь, ты заставил меня ненавидеть весь гребанный мир и тебя. Нет, это громкое слово. Ты теперь для меня никто. Так же как весь мир. Ты сломал меня. Все эти шесть лет боли и невзаимности привели к этому. Ты этого хотел, да? Как тебе результат? Ангел гребанный.       Кроули наконец посмотрел на Азирафаэля и вскинул бровь:       — Что ты здесь всё ещё делаешь?       — Тебе здесь можно курить из-за меня. Я всегда был против твоей привычки, да и ты не раз слышал. Но, вызывая скорую, я знал, что ты в таком состоянии не сможешь без. Поэтому…       — За это спасибо. Умру побыстрее.       — Я люблю тебя, дорогой. Пожалуйста, скажи, что у нас есть шанс…       — Больше нет, Азирафаэль.